Карина Хвостикова – Очередь на счастье (страница 3)

Работали они быстро и почти бесшумно. Инструмент вставили в щель между дверью и косяком, рядом с засовом. Послышался глухой, сухой треск – не громкий, но отчётливый, звук ломающегося дерева. Все в квартире вздрогнули. Этот звук был финальным аккордом, точкой невозврата. Дверь подалась, щель расширилась. Мужчина-медик осторожно надавил плечом, и дверь со скрипом, будто нехотя, открылась.

Запах.

Он вырвался из комнаты первым, раньше чем взгляд успел что-то разглядеть. Это был не запах разложения – времени для этого не прошло. Это был запах замкнутого, давно не проветриваемого пространства, где жил очень старый человек. Сладковатый запах лекарств и мазей, пыли, нафталина, сушёных трав (баба Катя собирала мяту и ромашку), приторный аромат дешёвых леденцов от кашля, и под всем этим – тонкая, едва уловимая, но уже присутствующая нота чего-то чужеродного, пустого. Запах отсутствия жизни.

Медики скрылись в комнате. Дверь они прикрыли, но не до конца. Из щели теперь доносились их сдержанные голоса, короткие, отрывистые фразы, непонятные для непосвящённых. Потом – звук разворачиваемого полиэтилена, лязг металлических застёжек на чемоданчике.

Ирина видела, как у Николая Ивановича задрожала нижняя губа. Он отвернулся, уставившись на стену с обоями, на которых когда-то был веселенький цветочек, а теперь остались лишь грязные разводы и пятна непонятного происхождения. Его рука, сжимающая костыль, побелела в суставах.

Светлана прижала Дашу к себе так сильно, что девочка захныкала.

– Тише, солнышко, тише, – шептала она, но её собственное тело сотрясала мелкая дрожь.

Михаил вдруг резко развернулся и, пошатываясь, двинулся к своей каморке. Он не пошёл, а почти вплыл внутрь и захлопнул за собой дверь. Через мгновение оттуда донёсся звук падающей бутылки и глухого, подавленного рыдания, больше похожего на животный вой. Но все сделали вид, что не слышат.

Фаррух стоял неподвижно. Его лицо было каменной маской. Только глаза, тёмные и глубокие, казалось, вобрали в себя всю темноту открывшейся комнаты. Он шептал что-то очень быстро, почти беззвучно, по-таджикски. Молитву. Или проклятие.к4к4

Время растянулось, стало вязким, липким. Наконец, медики вышли. Женщина что-то писала в блокноте. Мужчина обратился к ним.

– Констатируем смерть. Вероятно, во сне. Остановка сердца. Вызывайте участкового для оформления. Тело заберём после осмотра и всех формальностей.

Он сказал это так же буднично, как говорил бы о погоде. Смерть была для него работой.

– А… а когда? – осилила вопрос Светлана.

Медик пожал плечами.

– Временной интервал большой. От шести-восьми часов до, возможно, вчерашнего вечера. Точнее скажет патологоанатом, если будет необходимость. Есть родственники, кого нужно уведомить?

Все переглянулись. Родственники? У бабы Кати? Казалось, она всегда была тут одна. Как столб, как стена, как само это здание.

– Не… не знаем, – сказал Николай Иванович. – Сын где-то далеко, кажется, в Питере. Не общались они. Давно.

– Ну, тогда это дело милиции, – заключил медик. – Ждите участкового.

Они ушли, оставив дверь в комнату приоткрытой. Запах стал сильнее, смешиваясь с привычными запахами коммуналки. Теперь они уже никогда не отделятся друг от друга. Смерть бабы Кати стала частью атмосферы дома, как запах капусты из квартиры снизу или табачного дыма с лестницы.

Участковый, серый, невыразительный мужчина лет пятидесяти с лицом, на котором вечная усталость боролась с лёгким раздражением, пришёл через полчаса. Он всё записал, задал те же вопросы, посмотрел в комнату, покивал. Оформил протокол осмотра. Спросил про ценности. Никто не знал. Комната бабы Кати для них была терра инкогнита. Они заглядывали туда лишь краем глаза, когда дверь была открыта, видя угол кровати, комод, иконку в красном углу, кружевную салфетку на тумбочке.

– Наследство, выморочное имущество… – бормотал участковый, заполняя бумаги. – Будет опись. Из ЖЭКа придут. Вы пока не трогайте ничего в комнате. Печать поставлю.

Он наклеил на дверь полоску бумаги с малиновой печатью, которая должна была символизировать неприкосновенность. Полоска была кривой, клей высох, и один уголок уже отклеился. Символизм был полный.

После ухода участкового наступила новая фаза тишины – не тревожной, а тяжёлой, полной невысказанных мыслей. Тело бабы Кати уехало на носилках, завёрнутое в зелёный полиэтиленовый мешок с молнией. Мешок скрипел, задевая за косяки, когда его проносили по коридору. Все стояли по своим углам, не глядя на него. Даша спрятала лицо в подоле материнского халата.

И вот они остались одни. Четверо взрослых и ребёнок. И открытая, опечатанная кривой печатью дверь в комнату, которая уже не была чьей-то. Она стала объектом. Территорией. Потенциальным трофеем.

Первым нарушил молчание Николай Иванович. Он откашлялся, стукнул костылём.

– Ну, вот… Дело-то какое вышло. Теперь и с расселением неясность. Пока наследственные дела не решат, никуда не двинемся.

Он сказал это не со скорбью, а с досадой. С досадой человека, у которого сорвались планы. И в этой досаде прозвучал первый, едва уловимый звоночек чего-то другого.

Светлана подняла на него глаза. В них ещё стояли слёзы, но сквозь плёнку влаги уже проглядывал острый, цепкий, почти животный интерес.

– А комната… – она сглотнула. – Кому она достанется? Её же… в общую площадь квартиры включат? Нас же пятеро… то есть, четверо взрослых… Может, её поделить? Или… она выморочной станет, и всё пропадёт?

Слова «выморочной» и «пропадёт» она произнесла с таким ужасом, будто речь шла о её собственной жизни. А, по сути, так оно и было. Лишние метры могли решить всё – получить отдельную квартиру вместо комнаты в новой коммуналке. Или хотя бы комнату побольше.

– Делиться? – хмыкнул Николай Иванович, но в его голосе не было прежней уверенности. Он тоже считал. Считал метры. Считал свои шансы. Старику, одинокому ветеран, возможно, могли дать что-то. А с этой комнатой шансы возрастали. – Наследство. Сын найдётся, всё заберёт. Или государство. Нам не светит.

– Сын не появлялся десять лет, – тихо, но чётко сказал Фаррух. Он всё ещё стоял в дверях кухни, как тень. – Она говорила. Он звонил только на Новый год. Иногда.

– Всё равно наследник, – упёрся Николай Иванович. – Закон.

– А если он откажется? Или не найдётся в срок? – вступила в разговор Ирина. Она всё ещё была тут, не решаясь уйти. Её почтальонский долг был исполнен – извещение осталось лежать на тумбочке в коридоре, никем невостребованное. Но уйти ей было неловко. И страшно. Страшно оставлять их в этой новой, зыбкой реальности. – Тогда действительно признают выморочным. И комната отойдёт муниципалитету. Могут вселить кого-то нового. Или прирезать к площади квартиры, но тогда… действительно встанет вопрос о разделе.

Она сказала «вселить кого-то нового», и по спине у каждого пробежал холодок. Новый сосед. Чужой. Не вросший в эту больную ткань коммуналки. Кто-то с другими привычками, другим запахом, другими тараканами в голове. Это было почти так же страшно, как и потеря метража.

Из своей каморки вышел Михаил. Он был уже другим – не то чтобы трезвым, но собранным. Лицо всё ещё одутловатое, но глаза, красные от выпитого и выплаканного, смотрели остро, даже пронзительно. Он нёс в руке почти пустую бутылку из-под дешёвого портвейна, сделал глоток, сморщился.

– Закон, – произнёс он хрипло, с какой-то горькой иронией. – Тут закон – кто сильнее, тот и прав. Или кто хитрее. Она-то… – он кивнул в сторону открытой двери, – она была законом. А теперь закона нет. Остался… правовой вакуум. И в вакууме, граждане, выживает самый подлый.

Он говорил странно, высокопарно, но смысл был ясен всем.

– Что ты хочешь сказать, Миша? – спросила Светлана, и в её голосе прозвучала не просто тревога, а деловитость.

– Хочу сказать, что пока мы тут стоим и законы вспоминаем, кто-то может уже бумажки в ЖЭКе рисовать. Или сына того найти, дать ему пять тысяч, чтобы он от наследства отказался в чью-то пользу. Или… – он сделал паузу, оглядел всех, – или мы можем что-то сделать. Вместе.

Слово «вместе» прозвучало в этой квартире неестественно. Они не были вместе. Они были рядом. Сосуществовали. Терпели. Иногда помогали – Светлана могла купить хлеба, если Фаррух был на работе, Фаррух мог посидеть с Дашей, Николай Иванович мог прикрикнуть на шумных гостей, если они донимали Светлану. Но вместе? Как команда? Этого не было никогда.

– Что сделать? – спросил Николай Иванович с нескрываемым скепсисом.

Михаил подошёл к двери комнаты бабы Кати, посмотрел на кривую печать.

– Опись имущества будут делать. Придут из ЖЭКа, с понятыми. Может, что-то есть… ценное. Не золото, нет. Баба Катя не золото хранила. Она… – он замялся, искал слово, – она хранила память. Про всех. Про этот дом. Про каждого, кто тут жил. Она всё видела. Всё знала. И всё запоминала. У неё в комодах, я уверен, не бриллианты. А… архивы. Фотки. Бумаги. Кто знает, что там может быть? Может, документы какие на комнату старые, с ошибкой. Или письма. Или… компромат.

Он произнёс последнее слово почти шёпотом, но оно повисло в воздухе, как запах грозы перед дождём. Компромат. Оружие слабых. Оружие тех, у кого нет денег и связей, но есть чужая грязь.

– Какая гадость, – брезгливо сморщился Николай Иванович. – У покойницы рыться, сплетни собирать…