Карина Хвостикова – Очередь на счастье (страница 2)

Она закрыла ящик, задумалась на секунду. Потом достала из сумки небольшую пачку писем для квартиры номер пять – их нужно было вручать лично под подпись. Стучать в такую рань? Но что, если кто-то уже уходит на работу? Решившись, она постучала костяшками пальцев в дверь – три раза, четко, негромко.

Стук прозвучал неестественно громко в общей тишине. На кухне встрепенулись. Николай Иванович, допивавший свой чай, хмуро поднял глаза. Светлана, кормившая Дашу кашей на кухне, замерла с ложкой в воздухе. Фаррух перестал мыть свою миску. Даже Михаил, вылезший из туалета и стоявший в коридоре, тупо уставился на входную дверь.

Кто-то в такую рань? Мысли пронеслись у всех одинаковые: милиция? Соцслужбы? Из ЖЭКа? Последнее было наиболее вероятно и наиболее страшно. Расселение висело в воздухе уже несколько месяцев, как дамоклов меч. Слухи, домыслы, надежды и страх перемешались в один тяжелый, гнетущий ком в животе у каждого жильца.

– Кого черт принес? – проворчал Николай Иванович и, взяв свою палку, направился открывать.

Он отодвинул тяжелую защелку, щелкнул цепочкой и приоткрыл дверь. Увидев Ирину, он выдохнул, но напряжение не спало.

– А, это ты… Чего так рано-то?

– Доброе утро, Николай Иванович, – устало улыбнулась Ирина. – Извините, что рано. Письма вам под подпись. И… – она замялась, – для Алевтины Капитоновны извещение большое. Лучше ей лично в руки. Она, наверное, уже поднялась?

Николай Иванович нахмурился еще сильнее.

– Не знаю я. Дверь закрыта. Радио не работает. Не отзывается. Может, спит еще крепко.

– Странно, – пробормотала Ирина. Ей тоже стало не по себе. Она знала бабу Катю много лет. Та всегда была ранней пташкой. Да и радио… Его было слышно даже на лестничной площадке. – Может, плохо себя чувствует? Мне нужно от нее расписку взять за извещение. Может, постучать?

– Стучи, не стучи… – Николай Иванович махнул рукой, но пропустил Ирину в квартиру.

Ирина шагнула в коридор, кивнула Светлане и Даше на кухне, мельком взглянула на Михаила, который прислонился к стене, будто не в силах стоять самостоятельно. Запахи квартиры ударили ей в нос – знакомые, чужие, плотные. Она подошла к двери бабы Кати. Постучала аккуратно, почти деликатно.

– Алевтина Капитоновна? Это Ирина, почта. Вам извещение. Нужно расписаться.

Тишина.

Ирина постучала чуть сильнее.

– Алевтина Капитоновна? Вы там? Все в порядке?

Опять ничего. Только собственное дыхание, ставшее вдруг громким. Ирина обернулась, встретившись взглядом с Николаем Ивановичем. В его глазах она прочла то же тревожное недоумение, что чувствовала сама. Светлана вышла из кухни в коридор, держа за руку Дашу. Фаррух стоял в дверях кухни, вытирая руки полотенцем. Михаил уставился в пол.

– Что-то не так, – тихо сказала Светлана. – Она никогда так не спит.

– Может, ушла рано куда? – предложил Николай Иванович, но сам в это не верил. Баба Катя почти никогда не выходила из дома раньше девяти.

– Дверь заперта изнутри, – заметил Фаррух своим тихим, спокойным голосом. Он указал на защелку-шпингалет в верхней части двери, видимую в щель между дверью и косяком. Она была задвинута.

Сердце Ирины екнуло. Холодная, скользкая волна поползла от основания позвоночника к затылку. Она знала, что почтальоны иногда становились такими… свидетелями. Находили одиноких стариков, которые не открывали дверь днями. Но баба Катя не была одинокой. Вернее, была, но ее одиночество было общим, на виду.

– Николай Иванович, – сказала Ирина, и ее голос дрогнул. – У вас нет ключа? На случай пожара или чего?

– Какой ключ? – буркнул старик. – У каждого своя комната, свой замок. Это же не… не тюрьма. Хотя…

Он не договорил. Все понимали. Это и была тюрьма. Тюрьма бедности и обстоятельств. И ключи от камер были у каждого свои.

– Нужно что-то делать, – прошептала Светлана, прижимая к себе Дашу, которая начала хныкать, чувствуя всеобщее напряжение.

Михаил вдруг поднял голову. Его мутный взгляд прояснился на секунду, в нем мелькнуло что-то острое, почти ясное.

– Окно, – хрипло произнес он. – У нее во двор окно. Можно посмотреть со двора… если занавеска не закрыта.

Это была идея. Не лучшая, но идея.

– Я схожу, – тут же сказал Фаррух. Он быстро надел поношенную куртку и вышел из квартиры, почти бесшумно ступая по лестнице.

Ожидание стало невыносимым. Прошло пять минут, которые показались вечностью. Ирина стояла у двери, сжимая в руках извещение и пачку писем. Николай Иванович тяжело дышал, прислонившись к стене. Светлана увела Дашу на кухню, но сама не могла усидеть на месте, выходила в коридор, ловила взгляды. Михаил так и остался стоять, уставившись в одну точку на полу, его тело слегка покачивалось.

Наконец, послышались быстрые шаги на лестнице. Фаррух вернулся. Его обычно спокойное лицо было бледным, глаза широко раскрыты. Он был без куртки – видимо, скинул ее на бегу.

– Окно… – он перевел дух. – Окно закрыто. Занавеска не совсем. Видно… Видно часть кровати. Она… она лежит. Одета. Не двигается.

В квартире повисла мертвая тишина. Даже тиканье настенных часов на кухне, обычно неслышное, теперь отдавалось в ушах гулким, назойливым стуком.

– Звоните, – тихо, но четко сказала Ирина. Она уже доставала из кармана свой старенький кнопочный телефон. – В скорую. И в милицию. Сейчас же.

Светлана кивнула, побелевшими губами, и бросилась к своему мобильному, лежавшему на кухонном столе. Ее пальцы дрожали, она дважды ошиблась номером.

Николай Иванович медленно, очень медленно опустился на табурет, стоявший в коридоре. Его костильный стук о пол прозвучал приглушенно. Он смотрел в стену прямо перед собой, но взгляд его был пустым, устремленным куда-то вглубь, в прошлое. Он не произнес ни слова. Только его рука, лежавшая на коленях, слегка дрожала.

Михаил закрыл глаза. Его губы беззвучно шевельнулись. Казалось, он не скорбел, а прислушивался к чему-то внутри себя, к ритму, который только что окончательно сбился.

Ирина прислонилась к косяку. Она смотрела на официальный конверт в своих руках. На нем было напечатано: «Гражданке Алевтине Капитоновне Сидоровой. Уведомление о включении в список на расселение из ветхого жилого фонда». Очередь на счастье. Пришла. В день, когда старуха-смотрительница умерла, унося с собой весь мир этой квартиры, всю ее тайную хронику, всю ее душу.

Она почувствовала, как по щеке скатывается тяжелая, теплая слеза. Но плакала она не только по бабе Кате. Она плакала по всем им. По этой вонючей, тесной, скрипучей вселенной, которая только что потеряла своего бога – молчаливого, всевидящего, всепомнящего бога-старуху. И теперь осталась лишь тишина. Гробовая, всепоглощающая тишина в 7:10 утра, которая уже никогда не будет прежней.

Глава 2. Очередь замерла

Тишина после слов Фарруха была особого свойства. Она не была пустой, как та, что нависла после молчания радио. Эта новая тишина была густой, тяжёлой, как кисель, и наполненной до краёв. Она состояла из учащённого дыхания Светланы, слышного сквозь прикрытые ладонью рыдания, из сухого, прерывистого всхлипывания Даши, не понимавшей, но чувствовавшей леденящий душу ужас взрослых, из скрипа зубами Николая Ивановича, из булькающего, хриплого дыхания Михаила, который вдруг начал давиться сухим кашлем. Звук набираемого номера «03» на старом мобильнике Светланы казался оглушительным, как выстрел в тихой комнате.

– Скорая… Да, скорая помощь, – голос её дрожал, срывался на фальцет. – Квартира… Пятая… Да, по адресу. Женщина… Пожилая женщина, не отзывается. Лежит на кровати. Вроде… не дышит. Мы не можем попасть, дверь заперта изнутри… Нет, не знаем. Мы не врачи. Просто видим через окно…

Ирина стояла, прислонившись к стене, и смотрела на жёлтый конверт в своих руках. Краска на нём была слегка липкой, пахла типографской химией. Она ощущала его вес. Не физический – несколько граммов бумаги. А тот метафизический груз, который он теперь нёс. Извещение о расселении. Билет в другую жизнь. Оно пришло в день, когда одна жизнь – та, что была центром этой вселенной, – оборвалась. Это была какая-то злая, циничная насмешка судьбы. Она машинально перевернула конверт. На обороте, штампом, было указано время и дата вручения. Сегодняшнее утро. Она опоздала буквально на час. На один жалкий час.

Шаги на лестнице раздались быстро. Сначала пришли медики – двое, мужчина и женщина, в синих комбинезонах, с тяжёлыми чемоданчиками. Их лица были профессионально-спокойными, отстранёнными. Они вошли, кивнув Ирине, как знакомой – почтальонов знают все, – и направились к двери.

– Родственники? – спросил мужчина, молодой, с усталыми глазами.

– Соседи, – ответила за всех Николай Иванович, поднимаясь с табурета. Голос его звучал глухо, но в нём появилась какая-то официальная, прапорщичья нотка. – Дверь заперта изнутри на шпингалет. Окно со двора, там видели…

– Понял, – медик уже доставал из чехла какой-то инструмент, похожий на монтировку, но более плоский. Его напарница тем временем оглядывала коридор, оценивая обстановку, её взгляд скользнул по испуганному лицу Даши, по осунувшемуся лицу Светланы, по пьяной одутловатости Михаила, замершему в углу Фарруху. В её взгляде не было осуждения, лишь холодный, клинический интерес. Коммуналка для неё была местом постоянных вызовов – инфаркты, инсульты, передозировки, смерти в одиночестве.