Карина Демина – Лиса в курятнике (СИ) (страница 63)
И как ни странно, Таровицкая кивнула, подтверждая эту простую по сути своей мысль.
Выбирать долго не пришлось, ибо гардероб Лизаветин был все еще прост и скуден. Подумалось, что, верно, неспроста мастерицы Ламановой медлят, небось ждут, когда красавиц еще поубавится. И для казны экономия преизрядная выйдет.
Выбрала она все то же простенькое платьице, хотя Руслана и вздыхала, уговаривая взять другое, легкое, с заниженной талией и юбкой плиссе. К нему у Лизаветы имелись длинные перчатки и нитка жемчуга, правда, фальшивого, но премиленького с виду. И захотелось вдруг… а и вправду… небось остальные нарядятся, а Лизавета в своем сером будет выглядеть мыша мышою и…
Она мотнула головой.
Другой раз.
Если он будет.
Волосы Руслана заплела в тугую косу, но не удержалась, уложила ее вокруг головы короной и пару локонов выпустила.
— Погодите минуточку, — велела она престрогим голосом, который никак не вязался с краснючими от стыда ушами. — Я… вот сейчас…
Она вытащила откуда-то кружевной воротник.
— Я вечерочком пришить хотела, — извиняющимся тоном сказала Руслана.
— Красота…
— Это меня маменька научила. Она из шелковых ниток вяжет. — Руслана приложила воротник к платью и споро приколола булавками. — Пока на живую нитку посажу, но незаметно будет…
Платье стало…
Не таким скучным? Пожалуй. И воротник вовсе не белый, как показалось, а розовый, нежного жемчужного оттенка.
— Вот так хорошо будет. Только вы, барышня, аккуратней. — Руслана зубами откусила нитку. — Наши говорили… я не сплетничаю, но… говорили, что многие на вас сердятся.
— За что?
— За то, что вы конкурс выиграли.
— Кто сердится?
Она пожала плечами и просто ответила:
— Все почитай… Страшинская скандалила давече… мне Маришка сказывала, которая к ней приставлена, что грозилась подруженьке своей, будто устроит вам развеселую жизнь… и другие еще тоже…
— Спасибо.
Вот только развеселой жизни Лизавете для полного счастья и не хватало.
А все ж таки с нарядом она не угадала.
Во всяком случае, Лизавете сперва показалось, что лишь она одна явилась в платье удручающе скромном, если не сказать бедном.
— Вижу, хоть у кого-то разум имеется, — произнесла Одовецкая, с прищуром озирая толпу разноцветных красавиц. Сама она была в простом чесучовом костюме с прямою юбкой. И туфли выбрала тупоносые, тяжелые с виду, зато на высокой подошве. — Мы с вами не были представлены, но… мое воспитание, по общему мнению, оставляет желать лучшего. Аглая.
— Лизавета, — сказала Лизавета, тоже озираясь.
А наряды… пожалуй, стоит взять на заметку, что носят нынешним летом.
Она, конечно, слышала, что в моде прямой силуэт, однако нынешние были какими-то чересчур уж прямыми. И блестящими. Платья из тафты и шелка, из плотного атласа, поверх которого накидывали легкие газовые шарфы, украшенные бисером и драгоценным тонким шнуром. Иные сияли камнями, что чешуей.
— Это очень вредно. — Одовецкая поправила крохотную шляпку с янтарным жуком.
— Что именно?
— Грудь перевязывать. Или вы думаете, что они все были рождены такими… гм… плоскими? — Она указала пальцем, кажется, аккурат на Страшинскую, которая обрядилась в платье янтарного колера. — Помнится, утром еще ее формы были вполне естественны, а теперь…
— Очень вредно? — Лизавету не то чтобы сильно волновало, куда именно подевались формы Страшинской. Может статься, они у нее вовсе каучуковые, но тема весьма благодатная.
Чем не скандал?
Франкская мода уродует арсийских красавиц… или еще чего… про страшную моду в народе любят, а еще про Целительство, особенно такое, которое народное. Одно время Соломон Вихстахович подумывал даже отдельную газетенку выпускать, «Народный целитель», чтоб с советами и рецептами для страждущих, но после отказался. Оно-то выгодно, конечно, но после замаешься судиться с родичами тех, кто себя по оным советам пользовал, вместо того чтобы к нормальному целителю пойти.
Одовецкая же ответила:
— Прежде всего тем, что нарушается кровообращение, а это, в свою очередь, приводит к повреждениям тканей, которые не ощущаются, и не всякий целитель их обнаружит, однако впоследствии на месте этих повреждений возникают опухоли…
— Это вы о чем? — Таровицкая выбрала строгого кроя платье темно-кофейного колеру. Волосы она заплела в тугую косу, а шляпку и вовсе держала в руках.
— О моде, — ответила Одовецкая, отворачиваясь. — Поразительная беспечность… А посмотри на туфли! Разве можно носить такое?
— Носить можно. — Таровицкая проводила взглядом высокую девицу на тонких, что карандашики, каблучках. Туфли были, безусловно, прелестны, но и сама Лизавета гадала, как на этакой красоте вовсе передвигаться получается. Вот она бы не устояла, а девица ничего, порхает и выглядит вполне счастливой. — Дело не в туфлях.
— А в чем?
— В головах… папенька так и говорит, что почти все проблемы именно там.
Одовецкая вспыхнула было, но…
Появилась Анна Павловна, и девицы замолчали. А Лизавета испытала весьма нехорошее чувство удовлетворения, ибо одета статс-дама была нарочито просто. Синий костюм с вышитым шифром императрицы, белая блуза, плоская шляпка с махоньким перышком…
И знакомый блокнот в руках.
— Вижу, вы готовы. — И вновь почудилось, будто Анна Павловна с трудом сдерживается, чтобы не рассмеяться. — В таком случае сейчас я зачитаю список, действовать вам придется совместно, а потому надеюсь, что друг к другу вы отнесетесь с уважением и любовью. Ну что же, экипажи ждут. И ваши кураторы тоже. Они и объяснят вам суть задания… верю, вы подойдете к исполнению его со всей ответственностью…
Лизавета закрутила головой, пытаясь высмотреть в толпе красавиц Авдотью, но… то ли той не было, то ли скрывалась она.
Да и собственное ее имя прозвучало вовсе не в той компании, на которую Лизавета рассчитывала.
— Идем. — Одовецкая взяла Лизавету под руку. — Можно считать, мне повезло. Если придется работать в группе, то уж лучше с тем, кто не вызывает раздражения.
Пожалуй, это можно было счесть похвалой.
Арсинор был велик.
Разрезанный каналами, соединенный мостами, он казался Лизавете этаким каменным кружевом, наброшенным поверх драной одежды. В нем удивительным образом находилось место и паркам, и особнякам, и суетливым, живущим какой-то своею собственной жизнью торговым кварталам.
Экипажи двигались цугом.
По Лифляндской улочке, громыхая колесами по каменьям старой мостовой, и уже на Севрюжий тракт, который власти несколько раз переименовывали, а он все одно оставался Севрюжьим. Ближе к зиме потянутся по нему подводы, бочками груженные, повезут осетров и севрюг ко двору. Пока тракт был люден, но не сказать чтоб до заторов. Вот мимо прокатилась телега, груженная доверху сеном, а за нею вприпрыжку скакали босоногие городские мальчишки, и гимназистик к ним прибился, машет портфельчиком, свистит заливисто, лошадку подгоняя. Только та, мохнатенькая, к этаким фокусам привычна, знай бредет, копытцами постукивая.
Вот проплыли мимо модного дома, перед которым скопилось изрядно экипажей. Бродят компаньонки, стараясь не заглядываться на витрины. Беседуют о чем-то степенные господа. Поговаривали, что модный дом и по ночам работал, правда, тогда привозили сии господа не жен с дочерьми, но дам иного свойства, куда более милых сердцу и кошельку.
За модным домом начиналась Кофейная улочка, где жизнь текла неторопливо. И здесь кофейни сменялись небольшими лавками, многие из которых существовали не одну сотню лет. Далее были Садовая и Булочниковая. И Лизавета покосилась на спутниц. Одовецкая сидела задумчивая, кажется, не замечающая, куда их везут. Таровицкая, напротив, не скрывая любопытства, крутила головой. И рот приоткрывала, явно желая задать вопрос, но тут же закрывала.
Губки покусывала.
И вновь, забывая о приличиях, начинала ерзать нетерпеливо. Теперь, вне окружения дворца, она казалась совсем юной.
Когда первый экипаж свернул на боковую улочку, кривенькую, ведущую, сколь Лизавета помнила, к городской окраине, она удивилась. Однако и вторая коляска исчезла за поворотом, а там и третья затерялась в хитросплетении местных улочек.
Дома стали ниже.
Шире.
Беднее.
Они тянулись, прирастая один к другому, нелепо приклеиваясь серыми стенами, и лишь длинные крыши из битого шифера, наспех залатанного когда досками, когда соломой, казались единым полотнищем. Здесь дурно пахло, а мостовая исчезла, сменившись обыкновенною ухабистою дорогой. Теперь колеса поднимали пыль, но Лизавета все одно радовалась: весной здесь было бы куда хуже.
— Полагаю, — фрейлина, представившаяся Мартой Игнатьевной поправила перчаточку с обрезанными пальчиками, — пришло время объяснить вам суть задания. Вам, должно быть, известно, что ее императорское величество весьма озабочена…
Колесо попало в яму, заполненную грязью, и коляску отчетливо тряхнуло, что, впрочем, нисколько не повлияло на фрейлину.
— …Живут в неподобающих условиях. И хотя искоренить бедность как явление не под силу и ей, — спокойно продолжила Марта Игнатьевна, — однако она делает все, чтобы помогать людям, которые и вправду нуждаются в помощи…