Карина Демина – Лиса в курятнике (СИ) (страница 65)
— Больные есть? — Одовецкая тронула мальчишку за плечо.
— Агась… здоровых нетути, только один дядька Хостей, да и он на спину жалится и кашляет кровью. Сдохнет скоро…
— Ах ты… — Женщина попыталась, не вставая с колен, ухватить пацаненка за ухо. — Иродово отродье!
— А чего? Сама говорила, что сдохнет…
— Куда полезла?! — раздался истошный бабий визг. — Людечки добрые, что ж это деется… Сабычиха барынек встречает…
— А не твово ума дела! Сиротинушек пожалейте… голодные сидят…
Лизавета огляделась. Люди подходили. Большей частью женщины, многие — с детьми. И все серые, какие-то задымленные и дымом пропахшие, будто бы он, угольный, ядовитый, не собирался отпускать своих жертв даже в Арсиноре.
Одовецкая тронула амулет.
Таровицкая подобралась… а толпа… толпа сходилась, и вот уже человеческие голоса сплелись в один вой, в котором слышались и мольба, и гнев, и обида. Женщины толкались, иные норовили выпихнуть детей вперед, кто-то тряс грязным младенчиком, и Лизавета не была уверена, что живым.
Она, сама завороженная происходящим, сделала снимок.
И еще один.
И… плевать, что статейка не про дворцовые скандалы, но это… нельзя молчать про такое. Рядом же город, другие люди, и пусть не все богаты, но есть же те, которые могут помочь… должны быть.
Она очнулась, когда из толпы полетел камень, ударился в щит, и тот пошел рябью. А в руках Таровицкой вспыхнуло пламя, заставив толпу отступить. Лизавета схватила княжну за руку, удивляясь, до чего та холодна. А ведь боится… по-человечески, по-простому боится вот этих всех, понимая, что если толпа ударит…
— Тихо! — будто со стороны Лизавета услышала свой голос.
Так говорил папенька, когда случилось ему деревенских осаживать. И услышали. Замолчали.
— Кто здесь за старшего? — Главное, держаться уверенно.
И не позволить Таровицкой спалить кого.
Вперед вытолкнули грузного мужчину. Седой, с пожженным лицом, он ступал, опираясь на кривую палку, то и дело останавливаясь, вздыхая.
А на плечо легла ладонь Одовецкой.
— Я помогу…
К ноге же жался давешний мальчонка, и Лизавета странным образом слышала, как дико, суматошно колотится его сердце.
Все будет хорошо.
Она коснулась грязных волос. И обратилась к мужчине:
— Нам нужен полный список всех. Имя и прозвание… возраст… семейное положение… кто на иждивении находится. Кормилец…
— Нет у нас кормильцев, — раздалось слезливое. — Погорели все…
— Следовательно, о том и пишем. — Главное, не позволить сбить себя с мысли. — И еще чем занимались прежде. Чего умеете. Шить там, вышивать… может, мастерством каким…
— Бортники мы, — крикнул кто-то.
— Пишите…
— А если капусту квасить…
— И о том пишите. Чем подробней, тем лучше…
— А детей с какого возрасту…
— С младенчества…
Вопросы сыпались, но… в них уже не было прежней злости. И люди любопытничали, боялись упустить что-то важное, за чем им чудилась надежда на перемены в нынешней убогой их жизни.
— Кто грамотный? — Лизавета вновь перекрикнула толпу. — Садитесь где и пишите… а старший проследит, чтобы все было верно…
Рыжую Димитрий заметил издали. И вот как вышло-то? Была она невысока, субтильна, а поди ж ты, привлекала взгляд. Вот стоит, забравшись на огромный валун, руками размахивает, что-то объясняя крупным, мрачного вида женщинам. А те слушают превнимательно.
Поискав взглядом, он нашел и Одовецкую, пристроившуюся на кривобоком табурете, который, видать, из превеликого уважения к госпоже целительнице накрыли расшитым полотенцем. Сидела она, вытянув ножку, склонившись к дитенку, которого держала на руках бледная особа…
За нею выстроилась очередь, конца которой видать не было.
А вон и Таровицкая, мрачна и недовольна, понять бы еще чем: местом ли, в котором трудиться вынудили, или же компанией? Главное, рученькою машет, пальчиком белым тычет, командуя мужиками. А те и рады стараться, гребут мусор лопатами.
Это они, конечно, зря.
Не в том плане, что гребут зря, так оно жечь удобней будет, а вот местных следовало бы заставить потрудиться, а то ишь, бродят между барышнями да поглядывают. Вот Таровицкая рученьками над кучей повела, и поднялось, вскипело белое пламя. А сильна, ничего не скажешь, этак даже у Димитрия не выйдет. И главное, горит ровно, бездымно, аж земля плавится. Только и этих сил не хватит, чтобы старый пустырь расчистить.
Впрочем…
На то и дело, чтоб сами справились, а заодно научились силы свои оценивать.
— Что тут? — поинтересовался он у унтер-офицера, который не сводил с Таровицкой влюбленных очей. Ишь ты… и когда успел?
От вопроса унтер вздрогнул.
Вытянулся.
Но, разглядевши, кто спрашивает, разом успокоился.
— Да… думал было вмешаться, но обошлось. — Он положил рученьку на саблю, красуясь перед гражданским, который в военных глазах был человеком, может, и нужным, но по сути своей ничтожным, чести лишенным. — Но все ж… не дело это… девушек и в такое место…
Тут Димитрий мог бы ответить многое, но… зачем?
Он бочком, бочком отступил от почти влюбленного унтера, в затуманившемся взгляде которого с легкостью читались картины пречудесные, и слился с толпою. Не без усилий, конечно, ибо даже в чиновничьем сером мундирчике, который престранным образом делал людей невидимыми, он все же отличался от местных. Однако тут заклятьице, там камешек круглый на ниточке… Ее императорское величество порой удивительные камни создавала.
И вот уже на Димитрия и не глядят.
А он…
Он подошел так близко, что мог бы прикоснуться к рыжей…
И кого к ней приставить-то? Стрежницкий не то чтобы отказывается, но объективности он всяко поутратил, а это для дела вредно. Другого? Нет других, чтобы сыграть могли… да и преподозрительно будет.
Или…
Самому?
Оставить в покое? Вот она отчаянно пытается объяснить бабам, что пропавшие без вести — это еще не значит мертвые и что сперва надобно выправить документы, а уже после рассчитывать на компенсацию по потере кормильца.
Те же стоят, рты приоткрывши. Кивают.
Хотят барышне глянуться.
Авось и накинет рублик или хотя бы платьем старым сподмогнет. Оно-то срамное — мысли эти простые были понятны, — однако из сукна добротного. Перелицевать, подшить — и детям ладно выйдет…
— Хорошо. — Рыжая махнула рукой. — Давайте по порядку.
По докладу если, то деньги свои она получила от купца, который подрядился новую серию мыла выпустить, а оттого и заключил договор на рекламу оного. Вот только…
Прежде он предпочитал брать девиц помоложе.
Или понадеялся на ее успех в конкурсе? Да и целая баронесса, как ни крути… баронесса небось немалых денег стоит. Может, и вправду все так, как оно видится, а Димитрию в другом месте искать злодеев надобно.
В «Сплетнике» о ней тоже отзывались снисходительно, мол, есть барышня такая, чего-то там пишет, несомненно, неважное, ибо важное девице кто ж доверит? Нет, она неплохая, главное, в дела настоящие, мужские, не лезет, не пытается прыгнуть выше головы. А что про цветочки, так… кому-то и про них надобно. Оно-то, может, и гордиться чтобы, так не особо есть чем, но все больше платят, чем если в школе какой.
Нет, Димитрий лично против женщин работающих, особенно если работают они не в угольных шахтах, ничего не имеет. Да и не ему, половину жизни сознательной в дерьме чужом копающемуся, осуждать кого. Так что… пусть пишет, хотя что на конкурсе она не только личиком светит, но и сплетни собирает для сотоварищей из газетенки своей, это понятно, главное тут, чтобы краю не потеряла. Вот за этим Димитрий лично проследит.