Карина Демина – Лиса в курятнике (СИ) (страница 66)
— Значит, денег вы не получали?
— Вот те крест! — хором ответили бабы, и перекрестились, и поклонились. Правда, одна уточнила:
— А пять копеек?
— Какие пять копеек? — устало поинтересовалась рыжая.
— Так… до вас барыньки приезжали. Медяков детишкам отсыпали. Мой пять копеек принес…
— Нет, это не считается. А по бумагам… расписывались?
— Где?
Расписывались и вспомоществление, согласно оным бумагам, получили в полном размере, включая по десять рублей серебром на обзаведение хозяйством и дополнительно — детские. Ведомость давно уж передали, чистенькую, аккуратненькую, заверенную тремя подписями.
Додумается спросить?
— В бумагах. Скажем, приезжал кто из чиновников?
— Был писарчук! — радостно воскликнула бабища в мужской одежде. — Аккурат вот как мы туточки пришли, так и появился… списки составлял.
— Составлял, значит. — Рыжая поскребла кончик носа. — А вы в тех списках…
— Крест ставила. — Бабища кивнула важно. — Он велел, я и поставила…
— Поставила… плохо…
Бабы замолчали, а рыжая махнула рукой:
— Разберемся… покажите пока мне, откуда воду берете…
Она спрыгнула, и сразу оказалось, что этим огромным женщинам, в которых явно ощущалась иная, не совсем человеческого свойства кровь и позволявшая им выживать в горах, она едва достает до плеча. Впрочем, рыжую это, кажется, не слишком смущало.
— И мусор… отчего у вас тут беспорядок такой? — строго поинтересовалась она.
Димитрий пристроился следом.
— Неужели и дома такой был?
— Так то… мы… туточки… чего оно тут? А мы так… мы ж не знали…
Источник, некогда полноценный родник, выведенный сквозь каменную толщу к корням старого дуба, был чист и воду давал студеную, сладкую. Однако дерево почти погибло. Темная кора его отслаивалась кусками, а в трещинах виднелось гниловатое нутро. Редкие листья еще держались, слабо дрожа, но чувствовалось — и до осени не дотянут.
Каменное ложе разбили.
Вороны и лисы раскопали ямины, и вода текла, мешаясь с глинистою мертвою землей.
— Эх… хоть тут почистить могли бы, — вздохнула рыжая, опускаясь на корточки. Ботинки ее почти утонули в грязи, но она будто и не обратила внимания. — Мало ли где жить выпало… нельзя ж в таком беспорядке.
И бабищи загомонили, заголосили, выясняя, кто из них больше порядку желал и почему руки не дошли навести…
— Идите уже, — устало произнесла она. — Помогите… стыд… вы ж не свиньи, вы люди… и живите по-людски… тут или где еще… денег нет, так ведь мусор-то… мусор прибрать можно или здесь…
Она махнула рукой и повторила:
— Идите… помогите там.
— А…
— А я тут попытаюсь…
ГЛАВА 31
Вода была ледяной. Она хватала за пальцы и жаловалась, жаловалась. Лизавета слышала голос ее, как слышала и боль земли.
— Сейчас, — она погладила гладкую кору дуба, — сейчас помогу…
Если сил хватит.
Она закрыла глаза, настраиваясь… магия… магия — это придумки глухих людей, которые не способны слышать мир, так ей говорила Едэйне Заячья Лапа, которая лицензированным магом не была, да и вовсе читать не умела, во всяком случае книги, но вот во всех окрестных селениях знали: Едэйне способна мир исправить.
Как?
А обыкновенно.
Сядет она у костра, прямо на голую землю, и холода не ощутит, разве что круглые пятки порозовеют слегка. А она положит на колени белый бубен и задумчиво, легонько коснется его пальцами.
Задрожит тогда мир.
А Едэйне заведет заунывную песню свою. Она будет петь долго, ибо только так можно дозваться до духов, упросить тех о милости…
Духи упрямы.
У Лизаветы нет бубна.
Хотя…
Он ведь тоже на самом деле не нужен. Едэйне говорила, что Лизавета хоть и не из ненегов, но по своей особой крови способна слышать. Она учила сидеть на голой земле, отрешаясь от холода, жевать сухие листья и пить сырую кровь. И матушка злилась, потому что ни в одной классической школе подобными глупостями не занимались.
Классическая школа требовала прямых воздействий.
И Лизавета могла бы помочь дереву.
Влить силу.
Исправить сосуды. Зарастить раны. Выжечь заразу, которая грызет дуб изнутри. Исправить корневую, позволив корням уйти глубже, где земля чище, а вода не отравлена. Она бы нарастила листовую массу, и, быть может, дерево простояло бы еще не один десяток лет, но…
Этого мало, чтобы исправить мир.
И она сняла ботинки.
Чулки бы еще, но…
Опуститься на землю. Юбка измажется, да и само платье… вид у нее будет неподобающий, но мир… мир просит о помощи, теперь Лизавета распрекрасно слышит его. Она протянула руку, и в нее упал кусок дубовой коры. Пойдет… еще бы… конечно, острый камешек черканул по ладони, и кровь окропила кору.
Так будет лучше.
Едэйне Заячья Лапа говорила, будто кровь — это узы мира…
Всего-то надо, что Лизавете слушать себя.
И тронуть кусок коры пальцами. Показалось — загудел низко и тревожно, и звук этот отозвался в ткани мироздания.
Духи предков…
Каких?
Маму она знает… отца… бабушку со стороны матери? Ее бесполезно просить, она не снизойдет, а вот родичи отца умерли рано, но…
Она будет играть на несуществующем бубне, все ж кусок коры — это не то. Но Едэйне говорила, что главное, чтобы песня шла от сердца, и тогда, быть может, ее услышат.
Лизавета расскажет о месте, которое испортили люди. Они пытаются исправить все. Лизавета слышит и голос огня, сжирающего мусор, и вздохи ветра, который норовит разодрать ядовитый дым. До нее доносится эхо биения многих сердец, а еще Лизавета видит и боль, и отчаяние, и надежду.
Зависть.
Злость.
Страх.