Карин Вааль – Ты пожалеешь, что забыл меня (страница 6)

– Абсолютно, – кивнул он. – Если, конечно, тебе это нужно.

Я уже собиралась ответить, когда сбоку раздался знакомый, чуть насмешливый голос:

– О, великий спасатель! – пропела Софи, появившись, как обычно, из ниоткуда и ставя поднос рядом. – Лука, ты – святая простота в этом корпоративном аду. Готов героически спасать всех и бесплатно.

Мне уже начинало казаться, что он неравнодушна к Луке – не оставляла нас двоих ни на секунду.

– Только если героиня не против, – спокойно ответил Лука, позволяя мне принять решение самой.

Софи приподняла брови и посмотрела уже на меня.

– Учти, Амели, – сказала она, жуя салат, – за такую роскошь, как помощь без условий, обычно расплачиваются кое-чем страшнее, чем дедлайны.

Они оба смотрели на меня – без давления, без ожидания, без попытки показать, что знают лучше. Просто признавая моё право выбирать и моё право бороться.

В горле поднялся неожиданный, тёплый ком. Я не привыкла к помощи, которая даётся не как услуга, не как долг, не как манипуляция, а просто потому, что кто-то рядом решил, что так правильно. За все годы борьбы за пресловутую карьеру я отучила себя ждать поддержки. А тут она пришла сама – тихо, без фанфар, как будто так и должно быть.

– Спасибо, – сказала я наконец, закрывая ноутбук. Руки на секунду задержались на крышке. – Правда. Я просто… очень хочу успеть.

– А с первого раза никто не успевает, – заключила Софи, ковыряя салат быстрым, уверенным движением. – Закон джунглей: сначала ты выживаешь. Потом – начинаешь делать хорошо.

Лука лишь коротко кивнул – и в этом кивке было больше принятия и поддержки, чем в десятках мотивационных лекций.

– Тогда вечером, – сказал он.

– Договорились, – ответила я и закрыла ноутбук, собираясь нормально поесть.

Внутри что-то тихо перещёлкнуло. Да, я устала. Да, я тревожусь. Да, я могу провалиться.

Но провал вдруг перестал казаться концом света. Он стал естественной частью пути – длинного, тяжёлого, но моего. И на этом пути я неожиданно оказалась не одна.

И теперь я хотела успеть не потому что он приказал, и не только ради того, чтобы остаться, а потому что за моей спиной стояли двое, готовые подхватить, если я оступлюсь. Но отступать перед Фостером, имея таких союзников, было уже как-то… несолидно.

После восьми вечера офис погрузился в состояние анабиоза – в ту особую, вязкую тишину, которая окутывает пространство после того, как последний человек нажимает кнопку лифта. Воздух загустел, став глухим и плотным, нарушаемым лишь ровным, почти сердечным гулом системы жизнеобеспечения.

В его кабинете горел свет.

Я остановилась перед дверью, чувствуя, как пульс мерцает в ладонях, снова влажными от напряжения. Сколько раз я уже стояла вот так перед этой дверью? Пора бы привыкнуть!

Я постучала, услышала дежурное «Войдите».

Он поднял глаза, когда я положила папку на стол, и сделал попытку улыбнуться. Получилось что-то усталое, автоматическое – гримаса вежливости, которая соскользнула с его лица быстрее, чем я успела её поймать. Потом взял документы почти механическим движением и кинул: «Присаживайтесь».

Я опустилась в кресло напротив, сжимая блокнот так сильно, что тиснение на обложке отпечаталось на коже.

Он листал неторопливо – методично, с той безжалостной внимательностью, которая делает каждую секунду размером с бесконечность. Я ловила едва слышный шелест страниц, машинально выводила в блокноте резкие, угловатые линии, даже не задумываясь, что из этого выйдет, и оглядывалась вокруг, стараясь узнать чуть больше о владельце этого кабинета или о его дизайнере.

Мой взгляд привлекла картина. Она висела в дальнем углу, полускрытая тенью от шкафа, словно он пытался спрятать её от посторонних глаз. Холст был взрывным, хаотичным: чёрные, синие, багровые мазки будто не рисовали, а били кистью по поверхности. И сквозь этот хаос бежала тонкая, почти незаметная золотая линия. Она не сияла, она упорно пробивалась, как луч света через трещину в скале.

– Красивая, – сказала я, прежде чем успела подумать.

Слово сорвалось само, тихо, без расчёта.

Фостер замер. Он как раз листал документы и остановился на полудвижении, будто его окликнули по имени в пустом зале. Поднял голову и посмотрел на меня внимательно, настороженно.

– Что? – коротко спросил он.

– Картина, – я кивнула в сторону угла. – Она… цепляет. Кто её написал?

Он пару секунд молчал. Потом откинулся в кресле и вдруг усмехнулся – не своей обычной холодной усмешкой, а как-то неловко, почти не к месту.

– Я, – сказал он. – Давно.

В голосе не было гордости. Скорее осторожность, как будто он сам не был уверен, стоит ли это признавать.

Я повернулась к нему полностью.

– Вы?

– Да, – подтвердил он и добавил, чуть резче: – В этом есть что-то странное?

– Нет, – ответила я сразу. – Наоборот.

Я встала и подошла ближе к картине. Золотая линия вблизи выглядела ещё тоньше, почти случайной. Но именно она удерживала всё остальное, не давала холсту рассыпаться.

– Здесь очень много злости, – сказала я, не оборачиваясь. – И очень много контроля. Но эта линия… она про другое.

Он встал тоже. Я почувствовала это по движению воздуха за спиной.

– Про что? – спросил он.

– Про попытку выбраться, – ответила я после паузы. – Про кого-то, кто не сдался. Кто всё ещё ищет выход, даже если уже не верит, что он есть.

За спиной стало тихо. Слишком тихо.

– Это не то, что обычно видят, – сказал он наконец. – Обычно говорят про агрессию. Про хаос. Про «интересную фактуру».

Я обернулась. Он стоял недалеко, засунув руки в карманы, и смотрел на картину так, будто видел её впервые.

– Обычно смотрят, – сказала я. – Но не всматриваются.

Он медленно перевёл взгляд на меня. В нём не было ни насмешки, ни флирта, ни желания поставить меня на место. Было что-то другое – уязвимое и опасное одновременно.

– Вы первая, кто это понял, – произнёс он тихо.

Я почувствовала странное смущение, будто залезла туда, куда меня не приглашали.

– Простите, если я… – начала я.

– Нет, – перебил он. – Не извиняйтесь.

Мне захотелось дотронуться – до картины, до него, до того, что так болезненно знакомо. Но вместо этого я только вернулась в кресло напротив и улыбнулась.

Какое-то время мы молчали, слушая шелест бумаг.

Он перевернул последнюю страницу.

– Пойдет, – сказал он, и впервые в его голосе появилась нечто похожее на уважение. – Марк в вас не ошибся.

Что-то внутри меня, зажатое с первых дней работы, вдруг разжалось. Облегчение накрыло волной – тёплой и немного нереальной.

Он посмотрел на часы, затем задержал взгляд на мне – долгий, пристальный.

– Поздно. Вас подвезти? – спросил он.

– Я могу сама…

– Нет, – перебил он спокойно, уже надевая пиджак. – Идёмте.

Я поднялась. Ноги чуть подкашивались, но спина была прямой, а дыхание ровным. Мы шагали по темному, застывшему офису, и наши шаги звучали удивительно синхронно.

Впервые за этот бесконечно тяжёлый день я не чувствовала себя побеждённой.

Я чувствовала себя равной.

Дождь начался ровно в тот миг, когда мы переступили порог «Кристалла», будто всё это время терпел и ждал нашего появления. Крупные, тяжёлые капли забарабанили по крыше его чёрного седана, превращая пространство вокруг в гулкий, почти ритуальный шум. Воздух наполнился запахом озона, мокрой земли и остывающего от дневной нежданной в разгар осени жары города – смесь, от которой хотелось дышать глубже.

Он молча завёл двигатель, щелчок моего ремня безопасности разрезал плотную тишину салона неожиданно громко. Внутри было тепло, немного душно – почти интимно. Стёкла стремительно запотели, отделив нас от всего внешнего мира. Мягкое освещение приборной панели скользило по его рукам и лицу, подчёркивая жёсткую линию челюсти. Он выглядел не просто уставшим – исчерпанным, как человек, который весь день стоял на внутренней границе, охраняемой только силой воли.