Карен Коулс – Приют гнева и снов (страница 51)

Пламя переливается красным, золотым и рыжим.

Тишина, только угли потрескивают. Как опасна тишина, когда ничто не отвлекает меня от мыслей об этой маленькой загубленной жизни. Я кашляю, утираю слезы.

– Теперь мне будет лучше? – спрашиваю я громко, чтобы заполнить пустоту тишины. – После того как я вспомнила, что произошло?

– Еще нет, но мы уже очень близко, – говорит Диамант.

Очень близко. Почти у цели. Сколько раз я уже это слышала, но мы так и не добрались до конца.

Диамант наливает чай, размешивает сахар. Движение ложки замедляется, останавливается, а он все стоит, словно окаменел.

– Вы вспомнили? – Он смотрит на меня.

– Нет.

Я едва не роняю тарелку, чудом успевая спасти торт, и смеюсь именно потому, что я вспомнила. Вспомнила. Я все смеюсь и смеюсь, и чем пристальнее они смотрят на меня, тем громче я смеюсь, пока наконец не начинаю бояться, что меня стошнит.

– Успокойся.

Такер обнимает меня и прижимает к себе. Я вдыхаю окутывающий ее чистый, накрахмаленный запах и впервые за долгое время чувствую себя любимой. Это заставляет меня плакать, смех сменяется рыданиями, и мне не остановиться.

Глава 30

Я лежу в постели и вглядываюсь в темноту. Эта комната похожу на ту, другую, хотя в ней не было даже этого клочка ночного неба, ни звезд, ни проблесков света, надежды. В той комнате были пятна крови на полу, а на стене – бурые брызги. Я поняла это по запаху ржавчины. Я и сейчас его чувствую.

Это была моя кровь? Думаю, да. И все же я здесь, цела и невредима, дышу, шрамов не осталось – так откуда же она взялась?

Воспоминания возвращаются, как глухой удар.

Снова и снова я забываю, а потом вспоминаю. И каждый раз земля уходит из-под ног, небо обрушивается на голову, огромная темная пещера разевает пасть, чтобы поглотить меня.

Как обычно, по утрам мне приносят завтрак. Комната остается такой же, как всегда. Все как обычно, теперь все то, что я вспомнила с Такер и Диамантом, кажется мелодраматичным и нереальным. Реальность – вот этот сухарь и теплое молоко, это небо. Ничего не изменилось, и не стоит думать о другом.

Стрелки часов идут по кругу. Такер приходит после обеда. Она садится на стул и смотрит на снег, и никто из нас не нарушает тишины. Человеческое присутствие, близость еще одного дышащего живого существа, еще одно сердцебиение в комнате успокаивают меня.

Спустя несколько недель холодов наступает оттепель. Сосульки трескаются и падают, снег сползает с крыши и падает огромными глыбами за моим окном, а сельские угодья приобретают коричнево-серый оттенок.

Такер говорит, что я больше не пациентка Диаманта, теперь мой лечащий врач – Уомак. Больше никаких визитов в эту теплую комнату, ни горячего чая, ни торта. Теперь я почти не выхожу из комнаты. Уомак говорит, что чтение романов вызывает меланхолию и манию, так что в «Больших надеждах» мне тоже отказано, а читать Священное Писание у меня желания нет. Не хотелось бы случайно наткнуться на какой-нибудь излюбленный стих Прайса, поэтому я просто сижу и смотрю в пространство. Не думаю, что я пускаю слюни. Надеюсь, что нет. Даже истеричка перестала бегать вверх и вниз по лестнице. Смешно, но мне ее не хватает. В ритме, в самом сумасшествии было что-то успокаивающее.

Такер иногда сидит со мной, обычно она молчит. Мы говорим не о том, что произошло, а только о меняющейся погоде и небе, о других безобидных и безопасных вещах.

Стоит яркое утро, солнечные лучи по-прежнему бледны, а над рекой стоит туман. Я открываю окно и делаю вдох. Воздух пахнет весной. Скоро вся природа оживет, пока я прозябаю в этой комнате.

В коридоре слышен шум, шаги и голоса. Входят красивая медсестра и Слива.

– К тебе посетители, – говорит Красотка.

– Посетители?

Братья наконец пришли за мной? Нет-нет, как же я могла забыть.

– Они из комитета. Доктор Диммонд хочет, чтобы вы познакомились.

Мы идем вместе по коридору, спускаемся по лестнице. Возможно, посетители пришли, чтобы забрать меня в Ньюгейт[21]. Сердце замирает. Может, они пришли, чтобы отправить меня на эшафот. Я цепляюсь за перила лестницы. Нет-нет, Диамант говорит, что я невиновна, и я верю ему. Тогда, может, они приехали, чтобы выпустить меня? А что же мне надеть? У меня нет собственных вещей, даже пальто. Пальто я не носила с тех пор, как…

Я расправляю юбки. Я выздоровела. Я в здравом уме, как и все остальные. Я новый человек, новая версия себя. Все будет в порядке, пока там нет Уомака с его пристальным взглядом или любого другого человека с усами – а их носит большинство мужчин, в конце концов, – или человека с голосом, как у Прайса, с его белыми пальцами и грязными ногтями.

Мы движемся по коридору с бледно-зелеными арками и узорчатыми окнами, мимо кабинета Диаманта и приближаемся к кабинету Уомака. Мое сердце колотится все сильнее.

Если я сейчас побегу… Я оборачиваюсь, чтобы проверить, как далеко мне бежать, но Красотка оказывается прямо за мной. Она улыбается мне, как подруге, но я помню, как она кромсала мои волосы, когда я только прибыла сюда, когда мне было холодно, так холодно. Тогда она не была моей подругой.

Дверь открывается, и я вижу Диаманта. При виде его у меня замирает сердце, так что мне приходится сделать над собой усилие, чтобы не броситься к нему, как к отцу. Он выглядит постаревшим и усталым, хотя с нашей последней встречи прошло не более двух месяцев.

Его глаза все еще обрамляют морщинки, когда он улыбается.

– Здравствуйте, Мод, – говорит он, и на мои глаза наворачиваются слезы.

Я смотрю на потолок и делаю глубокий вдох. Теперь я могу взглянуть на него, теперь я могу улыбнуться.

– Доброе утро, доктор, – отвечаю я.

Уомак сидит в своем кресле с совершенно прямой спиной, а не откинувшись, как обычно. Комната пропахла его трубкой. В ней есть еще трое – три фигуры расположились на стульях у стены в тени. Один – пожилой, грузный, с седыми бакенбардами, двое других – моложе и напоминают близнецов одинаковыми усами и бакенбардами.

– Господа, – произносит Диамант, – позвольте представить вам Мод.

– Мэри, – бормочет Уомак.

Диамант моргает и продолжает:

– Вот уже на протяжении двух месяцев мне запрещают видеться с моим пациентом.

– С моим пациентом, – вставляет Уомак.

– Позвольте высказаться заявителю, – произносит старший из них.

Уомак ворчит.

– Благодарю. – Диамант переводит дыхание. – Мне не позволяют видеть Мод, которая очень важна для моего исследования. История и болезнь этой женщины делают ее наиболее подходящим объектом изучения. Мне поручили провести это исследование, однако доктор Уомак постоянно препятствует работе, срывает и иными способами вмешивается в лечение Мод.

– И это говорит человек, чей безрассудный эксперимент вызвал вспышку насилия у пациентки. – На несколько секунд Уомак останавливает взгляд на мне. Он вздыхает и оборачивается к посетителям. – Она впала в состояние перевозбуждения, начала слышать несуществующий колокольный звон.

Колокол звонит и сейчас.

– Она слышала несуществующие часы.

Напольные часы где-то за его спиной отбивают секунды. Маятник раскачивается из стороны в сторону.

– Когда пациентка стала буйной, мне пришлось вмешаться. – Уомак всплескивает руками.

Он встречается взглядом с Диамантом. Их безмолвный поединок продолжается, как будто они и забыли об посетителях, которые начинают ерзать и покашливать.

– Доктор Диммонд, – наконец произносит пожилой, – пожалуйста, продолжайте.

Диамант коротко кивает.

– Доктор Уомак действительно вмешался для введения антимонилтартрата калия посредством механических средств сдерживания, насильственного кормления и изоляции более чем на двадцать четыре часа. Все эти методы, несомненно, воспринимаются как варварские в наши передовые времена.

– Это правда? – спрашивает один из близнецов. Он задает вопрос мне, спрашивает меня.

Во рту пересыхает, язык прилипает к небу, а маятник все раскачивается – тик-так, тик-так.

– Так и есть. – Уомак поднимается на ноги. – И у меня на то была веская причина. – Его бледное лицо блестит на свету. – Господа, с вашего позволения я вызову санитаров, чтобы они сами рассказали вам эту злополучную историю. – Он растирает руки, словно от холода. – А пока мы ждем, позвольте предложить вам чаю?

Он звонит в колокольчик, и возникает Подбородок, причем так быстро, что ясно – все это время она стояла за дверью, прижавшись к ней ухом, как я тогда в Эштон-хаусе.

– Чаю этим господам, будьте любезны, – просит Уомак. – И немедленно пригласите Педрик и Стоукс. – Он поворачивается к остальным. – Скоро мы с вами все уладим.

Все кивают и болтают, и выглядят довольно расслабленными, кроме Диаманта, который сидит рядом, но при этом будто в одиночестве. Он и я здесь изгои. Я чувствую это и спрашиваю себя, не посещают ли его те же мысли. Диамант поднимает глаза и встречается со мной взглядом. Да, он чувствует это. Мы оба словно готовимся к сражению, и нас страшит то, что ждет впереди.

Прежде всего, конечно же, чай. Слива и Подбородок суетятся с подносами, груженными пятью чашками, чайником, кувшином с молоком и тарелкой с печеньем.

Они наливают чай и передают по чашке каждому, последняя достается Диаманту. Он встает, подходит ко мне и протягивает чай:

– Полагаю, вам это нужно больше, чем мне.

Я пытаюсь взять ее, но руки так дрожат, что все выливается на блюдце. У меня даже не получается выдавить «спасибо», язык намертво прилип к небу. Я качаю головой.