Карен Коулс – Приют гнева и снов (страница 50)

Боли приходят медленно – тянущие, похожие на схватки, то нарастающие, то стихающие. Они усиливаются и так сближаются, что не успеваю я перевести дух после одной, как начинается другая.

Волна боли усиливается, у меня перехватывает дыхание. Я жду, когда она стихнет, но уже подступает следующая. Комната расплывается. Откуда-то издалека доносится голос медсестры, он звучит приглушенно.

Покой, благословенный покой, и боли больше нет. Где-то идут часы, маятник качается взад-вперед. Тик-так. Тик-так. Я погружаюсь в сон, ступаю в тень деревьев и…

Нет. Нет. Боль усиливается, нарастает. Никакой передышки, никакой, только боль, забытье, боль. Кто-то кричит, стенает, кричит, а часы все тикают.

Я открываю глаза. Там мужчина.

– Ребенок должен появиться как можно скорее.

Он вспотел. Его руки дрожат. Голова опущена. Я почти не вижу лица, но уверена, что знаю его.

Его черты расплываются, растворяются в боли.

Руки давят на меня, на мой живот, между ног. Внутри меня холод металла – больно.

Я умираю. Он убивает меня. Он действительно…

Она молится. Сестра сложила руки, губы шевелятся. Молись за меня. О, молись же за меня.

На секунду наступает блаженство – боль ослабевает, и я ясно вижу его, я знаю его – это семейный врач. Струйки пота стекают по его лбу.

– Мы должны спасти ребенка, – говорит он, – любой ценой.

Он упирается ногами в кровать и тянет. На его шее проступают вены, когда он вытягивает из меня все внутренности. И вдруг оно вырывается наружу, выскальзывает словно угорь, серое, все в слизи и крови – и такое маленькое.

– Это мой ребенок?

– Пуповина!

От паники в голосе доктора в груди у меня все сжимается.

Вокруг его шеи толстая серая веревка, а теперь сестра мешает – я не вижу. Их движения стремительны, молниеносны.

– Что произошло?

Младенцы плачут, но не этот, только не мой.

– Почему он не плачет?

Доктор прижимает к груди крошечное серое тельце и делает шаг к двери.

– Можно мне подержать ребенка? – спрашиваю я.

– Он умер.

Доктор выходит и захлопывает дверь.

– Умер? Как? Как мой ребенок мог умереть?

Медсестра стоит спиной ко мне. Она бросает пропитанные кровью лоскуты в металлическое ведро на полу, и я думаю, что, наверное, умерла или стала невидимкой.

– Куда он забрал моего ребенка?

Она бросает окровавленные инструменты в то же ведро. Они звякают, ударяясь о стенки.

Доктор сейчас вернется, скажет, что ошибся, что мой ребенок все-таки жив. Я смотрю на дверь и жду. Я протяну ему руки, и он положит в них мое драгоценное дитя.

Я смотрю и жду, но дверь не отворяется.

Сестра моет меня, накладывает швы.

– Можно мне подержать ребенка? Хоть раз?

Она отворачивается, швыряет что-то в ведро. Кровавая вода выплескивается на пол.

– Пожалуйста.

Она отворачивается, складывает пропитанные кровью лоскутья.

– Что с ним будет? Куда его денут?

Она суетится, перекладывает вещи, избегая моего взгляда.

– Он не заберет моего ребенка.

Я перекидываю ноги через край кровати и сажусь. Кровь потоком вырывается у меня между ног. Я бегу к двери.

– Верните его! – Я дергаю за ручку. – Принесите мне моего ребенка!

Колени подгибаются, и я падаю на пол. Руки обнимают опустошенное чрево, где когда-то толкались крошечные ножки, где под моей кожей двигались коленки и локоточки.

– Верните его. Пожалуйста, верните.

Часы отсчитывают секунды – тик-так. Маятник раскачивается, а я смотрю на дверь.

Я смотрю на дверь, но она не отворяется. Она никогда больше не откроется.

– Мод, вы в безопасности. – Диамант вытирает мои слезы чистым платком.

В безопасности? Конечно, я в безопасности, ведь со мной Диамант, Такер.

Лицо Диаманта печально, глаза слезятся, будто он плакал. Я не расспрашиваю его. Мужчины не любят плакать. Им стыдно. Я тоже не люблю плакать. Это делает меня слабой, и я это ненавижу.

Я не буду думать о… о… о… Я не буду думать об этом, пока не буду.

Мы молча возвращаемся в комнату Диаманта. Такер утирает глаза фартуком.

– Это все из-за холода, – говорит она, перехватив мой взгляд, но продолжает свое занятие, когда мы уже сидим в тепле возле камина, – утирает глаза, судорожно сглатывает и глубоко вздыхает. Мне бы хотелось, чтобы она перестала. Так мне сложнее отгонять воспоминания.

Диамант похлопывает ее по плечу:

– Сегодня у нас к чаю особый торт. Я подозревал, что нам это может понадобиться.

Это бисквитный торт с абрикосом и сливками – настоящими. Я быстро съедаю его.

– Уже много лет не ела настоящих сливок. – Мой голос тоже веселый – и напряженный, и слишком высокий. – Даже и не помню, когда это было в последний раз.

Он кладет мне на тарелку еще один ломтик, затем садится и читает мои записи, хмурясь при этом.

– Удивительно, что в записях нет ни одного упоминания о таком печальном событии.

Печальное событие. Он имеет в виду подвал, что произошло там. Мой разум содрогается, будто его ужалили.

Вместо этого я думаю о пламени – об оранжевом свечении, темных провалах, похожих на странные, вымышленные миры. Интересно, ад выглядит так же? Как темная дыра, окруженная мерцающими языками пламени и раскаленными углями?

– Роды, несомненно, сыграли свою роль в развитии болезни.

Роды. Это слово. Как же больно от этого слова, будто кто-то задел занозу в самой глубине души. Слезы наворачиваются на глаза. Позволяю им падать на лиф, впитываясь в шерсть.

– Бедный малютка, – произносит Диамант.

Такер кивает.

– Да, бедный.

Бедный малютка. Бедный, бедный малютка. Бедный скользкий, серый малютка. Мой малыш. Мой бедный малыш.