Капитан М. – За кулисами (страница 2)

Марина удивленно посмотрела на него.

— Ты что, решил уйти?

— Решил. Это мой последний день. Хватит.

В этот момент со стороны въезда на территорию завода послышался странный шум. Вадим обернулся. К главным воротам, поднимая клубы пыли, приближалась колонна из трех черных внедорожников. Они ехали быстро, не сбавляя скорости, не обращая внимания на знаки «Осторожно, съемки» и машущих руками охранников.

— Кого это еще принесло? — нахмурилась Марина. — Никакого приезда не было запланировано. Может, продюсеры?

Внедорожники, визжа тормозами, ворвались на площадку. Из первой машины, не дожидаясь полной остановки, выскочили четверо мужчин в черном обмундировании, с автоматическим оружием наперевес. Их лица были скрыты за вязаными масками с прорезями для глаз. Они действовали быстро и слаженно, словно репетировали эту сцену сотни раз.

— Всем стоять! Не двигаться! — раздался гортанный, усиленный громкоговорителем голос из второго внедорожника. — Это захват! Всем оставаться на своих местах!

На площадке повисла звенящая тишина. Она была настолько плотной, что Вадим услышал стук собственного сердца. Кто-то из девушек-гримеров истошно взвизгнул. Ассистент оператора, парень лет двадцати, побледнел и начал медленно оседать на землю.

— Они что, шутят? — нервно хихикнул кто-то за спиной Вадима. — Это новый перформанс? Может, сцену снимаем? Где камеры?

Вадим не думал, что это шутка. Его взгляд, натренированный за годы работы с оружием, пусть и бутафорским, мгновенно оценил хватку, стойку, манеру двигаться. Эти люди не были актерами. Они были профессионалами. Настоящими. От них исходила волна ледяной, абсолютной уверенности.

— Я сказал, тишина! — снова проревел голос. Из второго внедорожника вышел коренастый человек без маски. Его лицо с резкими, будто высеченными из камня чертами, не выражало никаких эмоций. Короткий ежик седых волос и холодные, почти бесцветные глаза. На поясе — кобура с пистолетом, на груди — разгрузка с запасными магазинами. — Кто здесь главный?

Вперед, запинаясь, вышел Герман Борисович. Его режиссерская бравада испарилась, обнажив растерянного пожилого человека.

— Я... я режиссер. Герман Борисович. В чем дело? Это какая-то ошибка. У нас разрешение на съемки, у нас все легально...

— Заткнись, — спокойно оборвал его седой. — Меня не интересуют твои бумажки. Где ваши камеры? Сколько их?

— Камеры? — непонимающе переспросил Герман Борисович. — У нас их... пять, может шесть основных...

— Отлично, — седой кивнул, и один из боевиков, достав из кармана какой-то прибор, принялся обходить площадку, направляя его на людей. — Значит, вы будете транслировать все в прямом эфире. По всем вашим каналам.

Только сейчас Вадим заметил, что на нескольких боевиках закреплены компактные нашлемные камеры. Он понял, что это за прибор — глушилка. Эти люди не собирались оставлять свидетелей. Они хотели шоу. Кровавого шоу, поставленного на их условиях.

— Что вам нужно? Деньги? — дрожащим голосом спросил продюсер, выступивший вперед. Толстячок с потным лицом, до этого момента прятавшийся за спинами осветителей.

Седой улыбнулся. Улыбка вышла жуткой, больше похожей на оскал.

— Нам нужен мир. И мы возьмем его, показав, что ваша хваленая безопасность — пшик. А вы, люди кино, станете нашими операторами. Вы будете снимать то, что мы скажем. И весь мир будет смотреть.

Вадим медленно, не делая резких движений, попятился в тень эстакады. Его мозг, привыкший к оценке рисков, работал с бешеной скоростью. Оценивал количество противников, их позиции, сектора обстрела. Шесть человек в поле зрения. Еще минимум два-три остались в машинах. У каждого автоматическое оружие. У седого, судя по тому, как он держится, тоже большой опыт.

Террористы начали сгонять людей в центр площадки, в открытое пространство перед недостроенным цехом. Крики, плач, мольбы о пощаде слились в один отчаянный хор. Операторов заставили под угрозой оружия развернуть камеры и начать трансляцию.

Вадим продолжал отступать, используя каждый уступ, каждую тень. Его сердце колотилось где-то в горле, но разум оставался холодным. Он видел, как двое боевиков вяжут руки Герману Борисовичу. Как Ставинского, бледного, с трясущимися губами, выталкивают из-за декораций, где он тщетно пытался спрятаться. Как Марина, закрывая лицо руками, плачет, прижавшись к плечу звукорежиссера.

Все это было похоже на дешевый боевик категории «Б», который снимал бы начинающий режиссер. Но только здесь кровь была настоящей. И пахло все настоящим. Пахло страхом. По́том. И смертью.

Вадим знал, что у него есть несколько секунд. Может быть, минута. Пока террористы заняты организацией своей трансляции, пока их внимание рассеяно, он мог попытаться скрыться. Добраться до реквизиторского трейлера, где лежало оружие. Бутафорское, но выглядящее как настоящее. Или до склада пиротехники, где еще оставались заряды. Он знал эту площадку как свои пять пальцев. Каждый угол, каждый проход, каждый кабель. Это было его единственное преимущество.

Он нырнул за ржавую цистерну и на мгновение остановился, чтобы оценить обстановку. Его взгляд упал на брошенный на земле реквизит — специальный костюм для имитации горения, перчатки с кевларовым покрытием и моток стального троса, оставленный декораторами. Он все еще был одет в костюм супергероя, который был его второй кожей на протяжении четырех месяцев. Защитный, пусть и бутафорский, он все же давал некоторую иллюзию брони.

В этот момент он услышал голос седого, доносившийся из динамиков мегафона:

— ...а теперь, для поднятия рейтинга, мы казним одного заложника. В прямом эфире. Может быть, вашего знаменитого актера? — Террорист смотрел прямо на Ставинского, который, казалось, сейчас потеряет сознание.

Вадим выглянул из своего укрытия. Он увидел, как боевик грубо схватил Артура за шкирку и выволок его в центр импровизированной «сцены». Актер вяло сопротивлялся, его лицо было искажено гримасой ужаса, дорогой костюм порван на рукаве.

Он, Вадим, должен был что-то сделать. Или уйти. Уйти прямо сейчас, пока есть шанс. Скрыться среди ржавых эстакад и рвануть к черту этот город. Он не герой. Герой — Ставинский. Пусть он и выкручивается. Эта мысль вспыхнула в мозгу, обжигая своей предательской простотой.

Но другая, более глубокая и сильная мысль, взломала эту защитную оболочку. Он не мог уйти. Не потому, что был благородным рыцарем. А потому что он был здесь. И он был единственным, кто знал, как все устроено. Единственным, кто мог превратить эту съемочную площадку в поле боя.

Он посмотрел на свои руки. Сбитые ладони все еще кровоточили. Он сжал их в кулаки, чувствуя тупую, пульсирующую боль. Боль отрезвляла.

Это его последний трюк. Самый сложный и самый опасный в его жизни. Трюк без дублей. Трюк, в котором нет права на ошибку. И, возможно, впервые в жизни, его лицо не будет скрыто за чужим.

Герман Борисович, кажется, умолял о пощаде. Террористы смеялись. Их камеры, словно злые глаза, смотрели на сцену. Они не знали, кто стоит в тени. Они видели только испуганных, безликих жертв. Они не знали, что один из них — не жертва. Он — каскадер. Человек, который заставлял зрителей верить в невозможное.

Вадим сделал глубокий вдох. Воздух пах дымом и озоном. Запах сцены. Его сцены.

Он начал действовать.

Первым делом — связь. Он заметил, что рация у одного из боевиков висит на поясе, на ремне, чуть сзади. Это была ошибка, непростительная для профессионала. Но, видимо, эти люди не ожидали сопротивления. Они ждали покорности.

Вадим, пригнувшись, перебежал к груде декораций, изображающей разрушенную стену. Он подхватил с земли кусок арматуры. Тяжелый, холодный. Не бутафорский. Настоящий. Его оставили строители, возводившие эту фальшивую стену.

Он выглянул. Двое террористов стояли спиной к нему, наблюдая за тем, как их командир вещает в камеру. Третий ушел в сторону трейлеров, вероятно, искать кого-то из спрятавшихся. Четвертый, с прибором глушения, стоял на дальнем краю площадки.

Вадим прикинул дистанцию. До боевика с рацией было около пятнадцати метров. Открытое пространство. Слишком рискованно. Нужно было ждать. Но ждать он не мог. Каждая секунда промедления могла стоить жизни кому-то из группы.

Он перевел взгляд на пиротехнический склад — небольшой брезентовый тент, огороженный сигнальной лентой. Туда стекались провода от пульта управления, который остался у пиротехника. Пульт валялся на земле, возле режиссерского кресла, рядом с опрокинутой в суматохе хлопушкой. До пульта было ближе.

Идея пришла мгновенно. Она была безумной. Но других не было.

Он рванул к пульту, петляя между ящиками с реквизитом. Добежал. Схватил тяжелый металлический корпус. Тумблеры, кнопки, индикаторы. Он знал эту модель. Сам помогал ее настраивать. Пять каналов. Пять зарядов, оставшихся после съемок. Они еще не разряжены. Пиротехник, старый перфекционист, всегда оставлял резерв на случай пересъемки.

Вадим нажал кнопку активации. Пульт тихо загудел. До боевика с рацией было все еще далеко. Но у него было другое оружие. Звук.

Он нажал на тумблер первого канала.

Взрыв! Глухой, мощный, он разорвал воздух в противоположном конце площадки, там, где остался незадействованный бутафорский грузовик. Столб огня и дыма взметнулся в небо.