Капитан М. – За кулисами (страница 1)
Капитан М.
За кулисами
Глава 1. Последний дубль
Солнце палило нещадно, превращая асфальт заброшенного завода в вязкое черное зеркало, дрожащее от жара. Вадим стоял в тени ржавой эстакады и смотрел, как гримеры в последний раз припудривают холеное лицо Артура Ставинского. Звезда. Нарицательное имя, лицо с обложек, идол миллионов. Сейчас этот идол нервно одергивал рукав дорогого, стилизованного под военную форму костюма и брезгливо морщился, когда визажист касалась его скулы кисточкой.
— Артур, милый, еще секунду, — проворковала девушка, ловко убирая несуществующий блеск с носа актера.
— Быстрее, — процедил Ставинский, не глядя на нее. Его взгляд был устремлен куда-то поверх голов, туда, где суетилась съемочная группа, где грохотали генераторы и где ассистенты, как муравьи, таскали тяжелые кабели. — У меня самолет через шесть часов. Я не могу торчать здесь весь день из-за того, что у кого-то там что-то не готово.
Вадим усмехнулся про себя, но лицо его осталось каменным. Он стоял чуть поодаль, одетый в точно такой же костюм, что и Ставинский. Только на Артуре он сидел как влитой, подчеркивая широкие плечи и узкую талию, а на Вадиме висел мешковато, скрывая под собой не показную мускулатуру, а жилистое, перевитое сухожилиями тело человека, который привык к ежедневной боли. Тело, которое было расходным материалом. Тело, которым платили за славу Ставинского.
— Вадик, подойди! — раздался зычный голос режиссера, Германа Борисовича, человека с вечно воспаленными от недосыпа глазами и манерами шкипера в шторм. — И ты, звезда наша ненаглядная, тоже, — добавил он с плохо скрываемой иронией.
Вадим неторопливо, вразвалочку, подошел к режиссерскому креслу, которое возвышалось над площадкой, словно трон. Герман Борисович, невысокий, кряжистый, с седой щетиной на впалых щеках, ткнул пальцем в планшет с раскадровкой.
— Значит, так. Сцена тридцать седьмая, финальный рывок. Артур, ты бежишь от главного злодея по этому пролету, — он указал на бетонную дорогу, ведущую к полуразрушенному цеху. — За тобой — взрывная волна. Пиротехники заложили пять зарядов. Потом ты добегаешь до старого конвейера, и тут же, — он перевел палец на другую часть схемы, — тебя накрывает второй волной. Земля уходит из-под ног, все в дыму и пламени. Красиво. Затем ты встаешь, отряхиваешься, поправляешь воротник и идешь дальше, потому что герой не сдается. Понял? — Он поднял глаза на актера.
— А почему я должен падать? — тут же нахмурился Ставинский. — Это выглядит как-то... негероично. Может, пусть он просто пройдет сквозь взрыв? Красиво, в замедленной съемке?
Герман Борисович тяжело вздохнул, и Вадим буквально почувствовал, как волна раздражения исходит от режиссера.
— Артур, это боевик. Зритель должен видеть угрозу. Герой должен преодолевать. Падение — это преодоление. Не спорь.
— Ну, хорошо, — нехотя согласился Ставинский. — Но пусть он упадет красиво. Не мешком каким-нибудь. И чтобы костюм не испачкался.
Герман Борисович, не удостоив его ответом, перевел взгляд на Вадима.
— Твоя задача, — заговорил он, и голос его стал на тон ниже, деловитее, — как обычно. Отработать проход. Падение должно быть эффектным, но безопасным. Ты знаешь схему. Пиротехника стандартная. Вторая волна — под ноги, в трех метрах. Не ссы, боевая нагрузка меньше, чем вчера.
— Я понял, — коротко ответил Вадим.
Он знал. Он все всегда знал. Знал, где будет огненный шар, как ляжет взрывная волна, куда полетят осколки фанерных декораций. Он знал, как сгруппироваться, чтобы не сломать руку, как упасть, чтобы не отбить внутренности, и как выглядеть при этом так, будто его швырнуло невидимой силой. Он был невидимкой. Он был человеком, который делает всю работу, а потом исчезает в тени, пока на экране сияет лицо Ставинского.
Съемки этого фильма тянулись уже четыре месяца. Четыре месяца Вадим каждое утро натягивал костюм супергероя, подставлял спину под взрывы, прыгал с крыш, горел, падал, дрался с каскадерами, играющими злодеев, и каждое утро слышал, как Ставинский в своем трейлере с кондиционером жалуется на тяжелую актерскую долю. Четыре месяца он молча сжимал кулаки, когда видел, как на постерах будущего блокбастера красуется самодовольная физиономия Артура, а не его, Вадима, разбитая в кровь скула. Четыре месяца он откладывал деньги, чтобы раз и навсегда завязать с этим миром иллюзий, где за реальный риск платят гроши, а за красивую обертку — миллионы.
Это был его последний съемочный день. Крайний срок, который он сам себе поставил. Терпеть эту несправедливость больше не было сил. Он решил, что уйдет сразу после того, как Герман Борисович крикнет: «Снято!». Уйдет красиво, хлопнув дверью, или молча, растворившись в клубах бутафорского дыма, как призрак. Он хотел уйти, не оглядываясь, с чувством собственного достоинства, которое здесь, на площадке, топтали ежедневно.
— Все по местам! — заорал помощник режиссера, взмахнув мегафоном.
Площадка пришла в движение. Операторы заняли свои точки. Осветители в последний раз поправили софиты, бросая резкие тени на ржавые конструкции. Звукорежиссер, закрыв глаза, сосредоточенно вслушивался в гул генераторов, вылавливая посторонние шумы. Гримеры суетились вокруг Ставинского, словно жрицы вокруг алтаря.
Вадим отошел на исходную позицию, туда, где начинался длинный пролет. Он размял шею, хрустнув позвонками, и несколько раз подпрыгнул, проверяя амортизацию коленей. Его мир сузился до размеров бетонной дорожки. Пиротехнические заряды, аккуратно разложенные, были его ориентирами. Он знал тайминги до миллисекунды. Первый взрыв — через две секунды после старта. Второй — еще через полторы. Он должен был бежать не слишком быстро, чтобы не уйти от взрывной волны, и не слишком медленно, чтобы не оказаться в эпицентре. Это был танец со смертью, поставленный по секундомеру.
— Внимание! Тишина на площадке! — снова раздался крик. — Приготовились к дублю!
Ставинский, лениво потягиваясь, встал рядом с Вадимом, но так, чтобы его было видно камере, стоящей на дальнем плане.
— Давай, тезка, — прошептал он, с ухмылкой глядя на Вадима. — Сделай так, чтобы я выглядел героем. — В его голосе была издевка, и Вадим на мгновение поймал его взгляд. Взгляд, полный презрения к человеку, который вот-вот рискнет жизнью ради его мифической картинки.
Вадим ничего не ответил. Он только глубоко вздохнул, наполняя легкие горячим воздухом, пропитанным запахом бензина и пыли. Пора.
— Мотор! Начали!
Звук хлопушки, как выстрел, разорвал воздух. Вадим сорвался с места. Он бежал не просто быстро — он бежал с той контролируемой, звериной грацией, которая заставляла дублеров выглядеть на экране опаснее самих героев. Взгляд его был устремлен вперед, в спасительную тень цеха, но периферийным зрением он отслеживал шнур первого заряда.
Грохнуло. Яркая вспышка слева, жаркая волна толкнула в бок, заставив пошатнуться, но не сбить темп. Он знал, что камера берет его в этот момент крупным планом, выхватывая искаженное усилием лицо. Он добавил бегу драматизма, чуть замедлившись, чтобы волна как бы «догнала» его.
Второй взрыв был мощнее. Земля под ногами вздрогнула, в воздух взметнулся фонтан серого цементного крошева и оранжевого пламени. Вадим, подчиняясь отработанному до автоматизма импульсу, позволил своему телу «сломаться». Он совершил эффектный кувырок через плечо, проехался по бетону, чувствуя, как острые камешки впиваются в ткань костюма, и замер в облаке дыма, на мгновение превратившись в неподвижную фигуру на фоне бушующего огня. Это был кадр для постера. Кадр, который войдет в историю кино. И все будут думать, что это Ставинский.
— Стоп! Снято! — раздался восторженный крик Германа Борисовича. — Идеально! Просто блеск! Артур, твой профиль в дыму — это нечто!
Ставинский, который все это время стоял в безопасном укрытии за камерой, лишь самодовольно улыбнулся. Он не бегал, не падал. Его «работа» начнется позже, в студии, где ему на лицо наклеят цифровую версию грима, а потом монтажеры склеят его крупные планы с общим планом падения Вадима.
Вадим медленно поднялся, отряхивая с костюма пыль и мелкие осколки. Правое плечо неприятно ныло. Он посмотрел на свои руки — ладони были сбиты в кровь. Привычное дело. Он никогда не носил перчатки, считая, что это лишает трюк достоверности. Каждая царапина была его подписью под работой, которую припишут другому.
Он медленно побрел к трейлеру с медицинским крестом, чтобы обработать ссадины, когда его окликнула Марина, второй режиссер, молодая женщина с усталыми, но добрыми глазами.
— Вадим, постой, — она подбежала к нему, запыхавшись. — Герман Борисович просил передать, что ты сегодня был просто неподражаем. Он говорит, это лучший трюк за всю его карьеру. Жаль, что... — она осеклась, виновато отведя взгляд.
— Жаль, что лицом в этом кадре будет Артур? — спокойно закончил за нее Вадим. — Я знаю. Мне не нужно напоминать об этом, Марин. Я и так каждое утро вижу это лицо в зеркале и не узнаю его.
Она сочувственно коснулась его предплечья.
— Ты лучший, Вадим. Все это знают. И Ставинский знает. Поэтому он так с тобой и разговаривает. Он боится тебя.
— Ему нечего бояться, — усмехнулся Вадим. — После сегодняшнего он может вздохнуть спокойно. Я исчезну.