Капитан М. – Выбор хирурга (страница 4)

Элиас наклонился ближе, делая вид, что внимательно изучает повреждение. На самом деле, его взгляд скользил по анатомии врага, как по топографической карте. Он оценивал расстояния до жизненно важных точек. Плечевая артерия проходила глубже, ее не достать одним движением. А вот лучевой нерв, расположенный ближе к поверхности, был более легкой мишенью. Если повредить его, рука безвозвратно потеряет чувствительность и подвижность. Он представил, как вводит скальпель не в саму рану, а чуть выше, под видом очистки кармана, и делает аккуратный, непоправимый надрез. Но нет, это слишком быстро, слишком просто, и его тут же убьют. Нужно действовать тоньше.

— Ну что там? — нетерпеливо спросил Гериханов. Его била легкая дрожь — то ли от холода, то ли от начинающейся лихорадки.

— Задета мышца, — спокойно ответил Элиас. — Кость цела. Но рана загрязнена. Видны частицы одежды, грязь. Нужно промыть, иссечь нежизнеспособные ткани и наложить дренаж. Иначе через день начнется газовая гангрена, и тогда руку придется отнять по самое плечо. Если ты вообще выживешь.

Он говорил намеренно грубо и цинично, сгущая краски. Ему было нужно, чтобы Генерал осознал свою зависимость от него не только как от спасителя сына, но и как от спасителя собственной жизни. Это создавало хрупкую, но все же гарантию безопасности.

— Делай, что нужно, — процедил Генерал. — Но помни про колено.

Элиас кивнул и приступил к работе. Он делал все медленно, даже слишком медленно для опытного хирурга. Он наслаждался процессом. Вид крови врага, льющейся по его собственным пальцам, вызывал в нем сложную гамму чувств, в которой отвращение причудливо мешалось с животным удовлетворением. Он промыл рану раствором перекиси водорода из ранца Лены. Пена запузырилась, вымывая грязь. Генерал даже не поморщился, хотя процедура была болезненной. Только желваки заиграли на его скулах.

Затем настал самый трудный момент с психологической точки зрения. Элиас снова достал кинжал Гериханова. Тот самый, которым, по словам Генерала, он перерезал горло Лене. Пальцы Элиаса дрогнули. Он на мгновение представил, как с силой вонзает этот клинок в горло своего палача, прямо в ту же точку. Усилием воли он подавил этот порыв. Рано. Еще рано. Он поднес кинжал к ране, чтобы иссечь омертвевшие края. Лезвие было острым, оно резало плоть, как масло. Кровь побежала сильнее.

— Терпи, Генерал, — с мрачной иронией произнес Элиас. — Твоим же ножом тебя и штопаю. В этом есть какая-то высшая справедливость, не находишь?

Гериханов не ответил. Он смотрел куда-то в темноту, поверх головы хирурга.

Элиас наложил несколько швов, стянув края раны не полностью, оставив место для резинового дренажа, который он соорудил из обрезка перчатки. Сверху наложил тугую, давящую повязку.

— Готово, — сказал он, вытирая руки. — Введу тебе антибиотик и противостолбнячную сыворотку. И тебе, и твоему сыну. Нужно развести костры, согреть воду. И мне нужна еда. Я не ел почти сутки. Если я упаду в обморок от истощения, следующим твоим пациентам помочь будет некому.

Это была наглая, почти самоубийственная ложь. Никакой сыворотки в ранце не было, только антибиотики широкого спектра. Но ему требовался предлог, чтобы получить доступ к кипяченой воде, отдельному костру и остаться на некоторое время без пристального надзора. Генерал, поглощенный болью и тревогой за сына, клюнул на эту удочку. Он отдал приказ, и вокруг закипела работа. Боевики, словно муравьи, засуетились, разводя дополнительные костры, разогревая консервы в жестяных банках, кипятя воду в закопченном котелке.

Элиас же, получив временную передышку, снова склонился над Магомедом. Юноша был все еще без сознания, но его дыхание стало более ровным и глубоким. Дренаж работал. Смертельная опасность миновала. Но Элиас и не собирался его убивать. Пока что. Магомед был его самой надежной страховкой, его живым щитом. Пока сын Генерала находится между жизнью и смертью, его собственная жизнь была в относительной безопасности.

Он ввел парню антибиотик, влил через импровизированную капельницу физраствор, который чудом нашелся в сумке. Затем повернулся к Генералу.

— Теперь ты. Сыворотка и антибиотики.

— Что за сыворотка? — подозрительно спросил Гериханов. — В прошлый раз ты про нее не говорил.

— Противостолбнячная, — не моргнув глазом, соврал Элиас. — Без нее любая, даже самая чистая рана в горах может стать смертельной. Споры столбняка повсюду. Ты же не хочешь умирать в конвульсиях с переломанным позвоночником?

Он поднес к свету костра ампулу с кеторолаком. Сильное обезболивающее. На ампуле была четкая надпись на русском, но в суматохе и полумраке никто не стал бы ее читать. Элиас набрал жидкость в шприц.

— Это сыворотка? — Генерал с сомнением посмотрел на шприц.

— Это комплексный препарат, — жестко ответил Элиас. — Ты просил меня спасти твоего сына. Я сделал. Теперь ты просишь спасти твою руку. Не мешай мне работать.

Он ввел иглу в вену Гериханова. Медленно, миллиметр за миллиметром, надавил на поршень. Кеторолак, помимо обезболивающего, обладает еще и выраженным противовоспалительным действием, но главное — он немного снижает свертываемость крови. Это было не смертельно, но создавало определенные риски при любом новом ранении. Маленькая, почти незаметная диверсия. Первый камень в фундамент его будущего побега.

Затем он набрал в шприц антибиотик и ввел его внутримышечно. На этот раз все было честно. Ему не нужна была смерть Генерала от сепсиса. Он хотел, чтобы его враг был сильным и здоровым в тот момент, когда придет час расплаты. Он хотел видеть его глаза.

Процедуры были закончены. Элиас отошел к своему месту у костра. Ему принесли миску с разогретой тушенкой и кусок черствого лаваша. Он ел медленно, тщательно пережевывая, хотя голод сводил желудок судорогой. Он знал, что после долгого голодания нельзя набрасываться на еду. Кроме того, процесс поглощения пищи давал ему возможность наблюдать и анализировать.

Лагерь мятежников постепенно погружался в ночной режим. Утихли громкие разговоры. Боевики разбились на небольшие группы у костров, выставили часовых по периметру плато. Судя по количеству людей, отряд насчитывал около двадцати пяти человек, не считая самого Генерала и его сына. Это были закаленные бойцы, привыкшие к суровым условиям горной войны. У каждого было оружие, разгрузка, запас патронов. Взять их штурмом в одиночку было чистым безумием. Значит, нужно было действовать хитростью, заставить их сомневаться, сеять панику, уничтожать по одному, используя темноту и рельеф.

Его медицинские знания были его главным, но не единственным оружием. Он понимал физиологию страха. Он знал, что человек, лишенный сна, теряет концентрацию. Что человек, мучимый жаждой, становится раздражительным и допускает ошибки. Что внезапный, необъяснимый шум в темноте пугает сильнее, чем прямая атака.

План начал вырисовываться в его голове, словно чертеж сложной хирургической операции. Первый этап — усыпить бдительность. Стать полезным, почти незаменимым. Для этого нужно было не просто лечить Генерала и его сына, но и оказывать помощь другим боевикам. У многих из них, после недавнего боя, были мелкие ранения: порезы, ушибы, ссадины. Обрабатывая их, он сможет изучить расположение постов, запомнить лица и иерархию, а главное — получить доступ к их запасам.

Второй этап — создать ресурс для побега. Ему нужна была свобода передвижения хотя бы в пределах лагеря, доступ к чистой воде и пище, которые можно взять с собой, и, главное, оружие. Скальпель и кинжал — это хорошо, но против автомата на дистанции они бесполезны. Нужно было найти способ завладеть огнестрелом.

Третий этап — само действие. Резкое, непредсказуемое, жестокое. Используя хаос, он должен будет ликвидировать ключевые фигуры или, по крайней мере, дезорганизовать отряд настолько, чтобы суметь выскользнуть из кольца оцепления. А перед этим... перед этим он должен остаться с Генералом наедине.

Но все это было делом будущего. Сейчас же его задача была проще и сложнее одновременно: выжить эту ночь.

Ночь в горах — это не просто отсутствие света. Это наступление иного мира, враждебного и всесильного. Температура упала почти до нуля. Ветер, днем лишь приятно освежавший разгоряченное лицо, теперь превратился в ледяного зверя, который завывал в расщелинах скал, пробирал до костей, унося с собой остатки тепла. От камней тянуло могильным холодом. Элиас, в своей легкой, порванной в бою форме, начал дрожать. Он подбросил в костер несколько веток колючего кустарника, собранного боевиками на склонах, но этого было недостаточно.

Он посмотрел туда, где на импровизированной лежанке из плащ-палаток и сухой травы лежал Магомед. Рядом с ним, закутавшись в бурку, сидел Генерал. Он не спал. Он смотрел на сына, и в его взгляде, лишенном обычной жестокости, читалась глубокая, почти животная мука. Элиас на мгновение ощутил укол чего-то, отдаленно похожего на сочувствие. Отец беспокоится за сына. Это было так понятно, так по-человечески. Но он тут же задавил это чувство. Перед ним был не просто отец, а убийца, палач, чудовище в человеческом обличье. Его сын, возможно, и не виноват в грехах отца, но он выбрал тот же путь. Он здесь, с оружием в руках, среди тех, кто напал на блокпост. Он — враг. И точка.