Капитан М. – Тихая гавань (страница 1)
Капитан М.
Тихая гавань
Глава 1. Ревун
Ветер, этот вечный узник северных широт, родился где-то над свинцовой гладью Ледовитого океана, набрал мощь над тысячами миль холодной воды и теперь, достигнув клочка суши, именуемого островом Каменный, обрушил на него всю свою слепую, первобытную ярость. Он выл в расщелинах базальтовых скал, словно стая голодных волков, рвал в клочья клочья соленой пены с гребней исполинских волн и швырял их в узкое, похожее на бойницу, окно маячной башни.
Алексей Волков стоял у окна, и его отражение в мутном, исцарапанном многолетними штормами стекле было единственным живым существом, которое он видел. Высокий, жилистый, с глубоко посаженными глазами, цвет которых напоминал выцветший от непогоды гранит, он казался частью этого сурового пейзажа. Черты его лица, когда-то открытые и, быть может, даже располагающие, теперь заострились, обтянув скулы пергаментной кожей. Короткий ежик волос с сильной проседью, щетина, отросшая за пару дней, и глубокая вертикальная складка между бровей — все говорило о человеке, который давно разучился улыбаться. Его левая рука, машинально поглаживавшая холодный чугунный корпус старого барометра, висела на перевязи, скрытой под грубым шерстяным свитером. Это была не просто деталь одежды, а шрам на самом его существе, вечное напоминание о мире, который он покинул.
Он перевел взгляд с барометра на масштабную карту, приколотую к стене. Красный круг, обведенный жирным карандашом, отмечал область глубокого циклона, и цифры, которые он машинально записал в вахтенный журнал, не сулили ничего хорошего. Девятьсот шестьдесят восемь миллибар и продолжают падать. Для этих мест — обычное дело в конце октября. Но внутреннее чутье, то самое, что не раз спасало ему жизнь в горах Кавказа и в пыльных лабиринтах городов Востока, подсказывало: этот шторм будет особенным. И чутье, как всегда, не ошибалось.
Его не страшила ярость стихии. Пугало другое. Сама мысль о том, чтобы спуститься вниз, выйти из этой тесной, спасительной цитадели, оказаться под этим бездонным, вращающимся, давящим свинцовым куполом неба, вызывала у него тошнотворный спазм в животе и липкий, холодный пот на спине. Агорафобия. Диагноз, который он впервые услышал в госпитале после третьей контузии, прозвучал как приговор. Боязнь открытого пространства. Для того, кто полжизни провел в горах и лесах, кто действовал под открытым небом, как рыба в воде, это звучало как злая насмешка судьбы.
Внизу, в жилом отсеке маяка, уютно гудела керосиновая лампа, отбрасывая на каменные стены причудливые, пляшущие тени. Воздух был пропитан запахами машинного масла, морской соли, старого кирпича и чего-то еще, неуловимого — запахом одиночества. Он сел на прочный деревянный табурет, положил на колени блокнот, в котором вел записи, и принялся чинить старый бинокль. Руки его, большие, с натруженными, узловатыми пальцами, двигались скупо и точно. Работа с механикой успокаивала. Это был понятный, осязаемый мир, лишенный хаоса внешнего мира. Мир, в котором каждая гайка знала свое место.
Внезапно в вое ветра он уловил новый звук. Не скрежет металла и не грохот камней, а глухой, утробный удар, от которого, казалось, дрогнули стены. Волков замер, подняв голову. Через несколько секунд удар повторился. Он был ритмичным, настойчивым. Это не походило на игру стихии. Это было похоже на... колокол. Так бился о скалы корпус корабля, теряя последние силы.
Алексей встал. Он знал, что от него сейчас потребуется. Спуститься вниз. Выйти наружу. В этот ад. Одна лишь мысль об этом отозвалась новой волной паники, подкатившей к горлу. Он сглотнул, заставляя себя дышать ровнее. Вдох. Задержать дыхание. Выдох. Вдох. Выдох.
Он подошел к стальному шкафу, висевшему в самом темном углу, достал оттуда комплект штормовой одежды — прорезиненный плащ, болотные сапоги, и, самое главное, капюшон, который он мог натянуть почти до самых глаз. Это была его броня, его панцирь, который, пусть и иллюзорно, но защищал его от ужаса бескрайнего простора. Каждое движение давалось с трудом, будто он преодолевал сопротивление густой, вязкой массы. Тело, привыкшее к повиновению, отказывалось подчиняться. Инстинкт самосохранения, изуродованный болезнью, кричал ему: «Останься! Здесь безопасно!».
Он заглушил этот крик. Волков открыл тяжелую, обитую железом дверь, и в следующую секунду ураган всей своей мощью ворвался в его убежище. Ветер вырвал дверь у него из руки, швырнув ее о стену, и наполнил каменный мешок оглушительным ревом. Вместе с ним внутрь ворвались брызги ледяной воды, смешанные с песком и мелкими камешками.
Алексей, вцепившись в дверной косяк, боролся с двумя стихиями одновременно. Первая была снаружи — бесновалась, толкала, хлестала, пытаясь опрокинуть его на спину. Вторая была внутри — этот липкий, животный ужас перед бескрайним пространством, где не было стен, не было потолка, а было лишь вращающееся безумие из воды и ветра. Он чувствовал, как сердце колотится где-то у горла, как легкие отказываются наполняться воздухом.
Он перевел взгляд с горизонта — огромного, чудовищного, словно разверстая пасть небытия, — вниз, на землю. Нужно было смотреть только вниз. На бетонную дорожку, на камни, на свои ноги. Он заставлял свой мозг отключиться от панорамного восприятия мира, сузить его до нескольких метров перед собой. Это была его личная техника выживания, выработанная за долгие месяцы борьбы с самим собой.
Пригибаясь, он, словно краб, двинулся вдоль стены маяка. Каждый шаг был победой. Ветер обжигал лицо ледяными иглами, одежда мгновенно промокла и облепила тело, став холодной и тяжелой. Где-то позади, в руинах старого, заброшенного жилого корпуса, вздыхал и стонал ветер, пролезая в пустые оконные проемы. Впереди была стена ангара с генератором, но до нее было не меньше пятидесяти метров открытого пространства.
Именно это открытое пространство было его личным кругом ада. Волков перевел дух за выступом стены, укрывшись от прямых порывов, и, не давая себе времени на раздумья, рванул вперед. Он бежал, согнувшись, перебежками от камня к камню, как учили его когда-то на курсах выживания, но под этим вражеским огнем не из свинца, а из воздуха и воды. Несколько раз порывы ветра сбивали его с ног, и он, падая на колени, цеплялся за мокрую гальку, стирая ладони в кровь. Оказавшись у стены ангара, он на секунду прижался к ней щекой, чувствуя, как дрожит все тело. Тошнота отступила, уступив место физическому изнеможению. И это было лучше. Тело умело терпеть.
Он нашел спасательные жилеты, мощный фонарь-прожектор и связку прочнейшего пенькового каната. Свет в такой круговерти едва пробивал на десяток метров, но канат был жизненно необходим. Алюминиевая лодка была безнадежно разбита штормом еще две недели назад — она лежала у причала, расплющенная, как консервная банка. Весь инвентарь надо было беречь. Закрепив фонарь и закинув канат на плечо, он начал обратный путь к маяку, когда его взгляд, на мгновение оторвавшийся от земли, выхватил из чернильной темноты короткую, яркую вспышку. Она была далеко, на границе видимости, у входа в бухту, которую местные называли «Бутылочное горло». Это был не маячный свет. Это был огонь.
Огонь на судне. И этот суд, судя по характерному, беспорядочному дрейфу, был неуправляем.
Добравшись до спасительной двери, Алексей ввалился внутрь и, захлопнув ее за собой, на секунду привалился спиной к холодной стене, жадно глотая воздух. Приступ паники отступил, но он знал, что этот враг лишь затаился, готовый нанести новый удар. Он поднялся в комнату управления, включил радиостанцию. В эфире стоял сплошной треск и вой, сквозь который пробивались обрывки тревожных, панических голосов. Он уловил международный сигнал бедствия. Яхта. И, кажется, большая.
Он снова спустился к двери. Судя по вспышкам, судно несло прямо на рифы, ограждавшие остров с северной стороны. Оно было обречено. Спасти его мог только один он, но возможности его были ничтожны. Взгляд Алексея упал на ржавый, но все еще мощный ручной ревун, подвешенный на стене у входа. Он снял его с крючка и, снова выйдя в беснующуюся ночь, изо всех сил сжал рукоятку. Низкий, утробный звук, похожий на рев раненого зверя, вплелся в вой урагана. Это был единственный ориентир, который он мог дать людям в море. Один долгий, два коротких. Сигнал: «Двигайтесь ко мне».
Ураган, словно разъяренный тем, что кто-то осмелился перечить его воле, обрушился на него с новой силой. Небо над островом, казалось, опустилось еще ниже, сгустилось до черноты, и в этой черноте, в редкие моменты, когда тучи разрывались вспышками далеких зарниц, Алексей видел, как из моря вырастают стены воды высотой с трехэтажный дом. Волны с грохотом обрушивались на скалы, и земля под ногами гудела, как гигантский барабан.
Он стоял, упершись ногами в камень, держась за рычаг ревуна, как за спасательный круг, и смотрел в темноту. В этот момент он не чувствовал ни страха перед открытым пространством, ни боли в изуродованном плече. Он сам, казалось, превратился в часть этой бушующей стихии, в остров, каменный часовой, противостоящий хаосу.
А потом он увидел. Огромный, неуклюжий силуэт вынырнул из стены дождя, как призрак из преисподней. Белая двухмачтовая яхта, потерявшая мачты, с задранным кверху носом, беспомощно вращалась, влекомая течением прямо на гряду острых скал, которые местные рыбаки называли «Зубы дьявола». На ее корме, охваченной ярким пламенем, несмотря на ливень, плясал огонь, вырывавший из мрака фигурки мечущихся людей.