Капитан М. – Сигнал с Глушки (страница 3)

Каждый шаг давался с нечеловеческим трудом. Ноги скользили по гравию, руки затекали от напряжения, а проклятый коньяк, который он так и не выпил, вместе с хлебом и колбасой остался валяться у арки. Только сейчас Корсаков осознал, что у него нет ничего. Ни документов, ни денег, ни даже сигарет. Только пистолет с неполной обоймой и бессознательное тело на руках.

Он миновал подворотню, нырнул в кусты сирени, которые чахло росли вдоль забора, и, продираясь сквозь колючую проволоку, которой местные алкаши пытались защитить свои «плантации» металлолома, вышел к пустырю. Здесь было темно, хоть глаз выколи. Только далеко впереди маячил огонек на трубе котельной – дежурное освещение, которое кто-то забыл выключить лет пять назад.

– Держись, Карась, – прошептал Корсаков, перехватывая безвольное тело поудобнее. – Ты мне нужен живым. Ты единственный, кто знает, что там произошло на самом деле.

Он тащил его минут двадцать, останавливаясь каждые сто метров, чтобы перевести дух и прислушаться. Сирены в городе выли на разные голоса, но сюда, на пустырь, долетал лишь их приглушенный отзвук. Наконец стена котельной выросла перед ним черной, неосвещенной глыбой. Дверь, обитая ржавым железом, была прикрыта, но не заперта. Корсаков толкнул ее ногой и, споткнувшись о порог, ввалился внутрь вместе со своей ношей.

Внутри пахло мазутом, мышиным пометом и ржавчиной. Где-то в вышине гудели трубы, по которым, видимо, еще циркулировал пар, поддерживая жизнь в близлежащих домах. Было тепло и сыро. Корсаков опустил Карася на груду ветоши, валявшуюся в углу, и, тяжело дыша, привалился спиной к стене.

Несколько минут он просто сидел, закрыв глаза, пытаясь унять бешеный стук сердца. Мысли ворочались тяжело, как камни. Что произошло? Кто эти люди в черном? Откуда взялся его голос в репродукторе? И главное – что за чертовщина творится с сигналом?

Ответов не было. Был только Карась, который мог бы их дать, если бы очнулся.

Корсаков заставил себя подняться и осмотрел рану радиста. Пуля прошла навылет, зацепив мягкие ткани чуть выше колена. Кровь шла сильно, но артерия, судя по всему, была цела. В прежней жизни его учили оказывать первую помощь, и он кое-что помнил. Разорвав рубашку Карася на длинные полосы, он туго перетянул ногу выше и ниже раны, стараясь остановить кровотечение. Раненый даже не пошевелился. Глубокий обморок.

– Ну давай, очухивайся, – прошептал Корсаков, садясь рядом. – Не смей умирать, слышишь? Не для того я тебя тащил.

Время тянулось мучительно медленно. Корсаков сидел в темноте, сжимая в руке пистолет, и думал. Он прокручивал в голове события тридцатилетней давности снова и снова, пытаясь найти в них зацепку, которую упустил тогда.

«Глушка». Секретный объект «Луга». Расположенный в труднодоступном районе Кольского полуострова, далеко за полярным кругом. Формально – метеорологическая станция. Фактически – один из узлов системы «Периметр», той самой, что на Западе называли «Мертвая рука». Система автоматического управления ответным ядерным ударом. Если связь с командованием терялась, «Периметр» мог принять решение сам.

Но «Глушка» была не просто узлом. Там, в глубине сопки, располагалось нечто иное. Нечто, что курировали не ракетчики, а люди в штатском, с пустыми, ничего не выражающими глазами. Корсаков, тогда еще молодой опер из отдела по борьбе с терроризмом, был прикомандирован к объекту для обеспечения внешней безопасности. Его дело было следить за персоналом, выявлять возможных агентов влияния, проверять сигналы о диверсантах. Внутрь, в святая святых, его не пускали.

А потом случилась катастрофа. Сигнал из центра, паника среди персонала, приказ об уничтожении объекта. Он помнил, как закладывал взрывчатку в машинном зале, как бежал к вертолету, как земля ушла из-под ног от чудовищной силы взрыва. Ему повезло выжить. Вертолет успел подняться. Но все, кто остался на станции, включая молодого радиста по прозвищу Карась, считались погибшими.

И вот Карась жив. Слепой, искалеченный, но живой. И он слышит сигнал. Тот самый сигнал, который сегодня услышал Корсаков.

– Ты… – раздался вдруг хриплый шепот.

Корсаков вздрогнул и подался вперед. Карась открыл свои страшные, белые глаза и смотрел прямо перед собой, в пустоту.

– Ты здесь, – сказал он. Это был не вопрос.

– Здесь, – отозвался Корсаков. – Лежи смирно. У тебя нога прострелена.

– Знаю, – Карась поморщился и попытался приподняться на локтях. – Чувствую. Больно… Это хорошо. Значит, живой. А те двое?

– Один убит, второй… – Корсаков запнулся, вспомнив корчившегося человека. – Второй сошел с ума, кажется. Его сигнал сшиб.

Карась медленно кивнул, словно ожидал этого.

– Сработало, – прошептал он. – Значит, они близко. Очень близко. Тот, кого ты убил, и тот, кто сошел с ума – они просто исполнители. А настоящий враг – он в эфире. Он использует людей как марионеток.

– О чём ты говоришь? Какой враг? – Корсаков наклонился к нему, вглядываясь в слепое лицо. – Объясни толком, Карась. Что там произошло на «Глушке»? Что мы взорвали?

Карась замолчал, собираясь с мыслями. Его лицо, изрезанное морщинами, исказила гримаса боли – то ли физической, то ли душевной.

– Ты думаешь, мы взорвали станцию, – наконец произнес он. – Ты думаешь, мы уничтожили секретный объект, чтобы он не достался врагу. Ты ошибаешься. Мы не уничтожили «Глушку». Мы её… разбудили.

– Что за бред? – нахмурился Корсаков. – Я своими глазами видел взрыв. Я видел, как сопка сложилась внутрь себя. Там ничего не осталось.

– Осталось, – жестко отрезал Карась. – Там осталось то, что нельзя уничтожить динамитом. То, что нельзя закопать в землю. То, что было создано не для войны, а для чего-то другого. Я не знаю, для чего именно. Я был всего лишь радистом. Но я сидел в рубке, когда это случилось. Я слышал, о чем они говорили.

– Кто они?

– Учёные. Те, в штатском. Они приехали за месяц до взрыва. И привезли с собой аппаратуру. Странную, непохожую на нашу. Она гудела, Андрей. Гудела день и ночь, на одной ноте, пронизывая всё вокруг. Я думал, с ума сойду от этого гула. А потом они начали эксперименты. Они пытались… как это сказать… пробить дыру.

– Пробить дыру? – переспросил Корсаков. – Куда?

Карась повернул к нему свое слепое лицо, и Корсакову показалось, что невидящие глаза смотрят прямо ему в душу.

– Я не знаю, – прошептал радист. – Может быть, в будущее. Может быть, в прошлое. Может быть, в параллельный мир. Я не физик. Но когда они включили свою установку на полную мощность, случилось то, чего никто не ожидал. Она не просто заработала. Она… ожила. Она начала говорить.

– Говорить? – Корсаков почувствовал, как по спине снова пробежал холодок.

– Да. Человеческим голосом. Твоим голосом, Андрей.

В наступившей тишине было слышно лишь гудение труб и далекий, приглушенный вой сирен. Корсаков молчал, переваривая услышанное. Этого не могло быть. Это попахивало дешевой фантастикой, которой торгуют в киосках на вокзале. Но голос в эфире он слышал сам. И человек, корчившийся на асфальте, тоже его слышал. И это свело его с ума.

– Я не понимаю, – наконец выдавил он. – Каким образом моя голос…?

– А ты не догадываешься? – горько усмехнулся Карась. – Ты был там, Корсаков. Ты был единственным, кто мог войти в рубку, не вызывая подозрений. Ты приходил к нам каждый день. Ты пил с нами чай, шутил, рассказывал байки. Установка записала твой голос. Она впитала его, как губка. И использовала, когда пришло время.

– Использовала для чего?

– Чтобы дать команду, – Карась закашлялся, схватившись за грудь. – Чтобы отдать приказ об уничтожении. Тот сигнал из центра, который мы получили – это была не Москва, Андрей. Это была установка. Она имитировала голос генерала Круглова, который курировал проект. Она заставила нас поверить, что приказ настоящий. А потом, когда началась паника, она заговорила твоим голосом. Она успокаивала людей, направляла их, вела… прямо в ад.

Корсаков вспомнил. Вспомнил, как метался по станции, пытаясь организовать эвакуацию. Как натыкался на людей с остекленевшими глазами, которые шли куда-то, не реагируя на его окрики. Он думал, это шок. А это была установка. Она вела их.

– Почему ты выжил? – спросил он.

– Потому что я был глух, – Карась усмехнулся. – Нет, правда. За день до взрыва я умудрился схватить двусторонний отит. Уши были заложены ватой, я слышал только гул собственной крови. Я не слышал её голоса, когда она заговорила. Я просто выполнял приказ по привычке, на автомате. А когда начался взрыв, я оказался в мертвой зоне, за бетонной стеной. Меня отбросило, завалило, но не убило. А вот зрение… зрение она выжгла напоследок. Прощальный подарок.

– Она?

– Оно. Я не знаю, как назвать эту тварь. Она – слишком человечно. Это нечто, что родилось из наших экспериментов. Нечто, что умеет проникать в сознание, читать мысли, подчинять себе волю. И питается оно… страхом. Болью. Смертью.

Корсаков вспомнил корчившегося боевика.

– Тот человек… он сошел с ума, потому что услышал голос?

– Потому что голос вошел в него, – поправил Карась. – Сигнал – это не просто звук. Это код доступа. Кто его слышит, тот становится уязвимым. Открытым. Она может войти в тебя, может заставить сделать что угодно. Но может и убить, если сочтет опасным. Тот парень, что корчился на асфальте – она просто сожгла его мозг, потому что он был слишком близко. Как собаку, которая бросилась на хозяина.