Капитан М. – Сигнал с Глушки (страница 1)
Капитан М.
Сигнал с Глушки
Глава 1. Тишина перед бурей
Андрей Викторович Корсаков ненавидел тишину.
Казалось бы, за двадцать с лишним лет, прошедших с того дня, как он сдал удостоверение и табельный пистолет, можно было привыкнуть. Привыкнуть к мирному шуму холодильника на прокуренной кухне, к бормотанию телевизора, который работал с утра до ночи просто для фона, к скрипу половиц в пустой квартире. Но нет. Тишина по-прежнему давила на уши, вызывая липкое, нехорошее чувство, которое в его прежней жизни означало только одно – засада.
Сейчас было тихо. Даже слишком.
Корсаков сидел в продавленном кресле перед грудой аппаратуры, занимавшей полкомнаты. Для постороннего глаза это был хаос из металла, стекла и спаянных проводов – настоящая свалка радиолюбителя. Для самого Корсакова это был мир. Мир, в котором он мог управлять хаосом. Настраивая частоты, продираясь сквозь шипение и треск эфира, он чувствовал себя почти как в старые добрые времена, когда нужно было вычленить крупицу истины из вороха дезинформации.
За окном его однокомнатной квартиры на пятом этаже хрущевки медленно угасал северный вечер. Город Кандалакша, в котором он осел после развала всего, что было ему дорого, жил своей неторопливой жизнью. Где-то внизу, во дворе, бабушки уже разошлись по скамейкам, мужики потягивали пиво у гаражей, а дети гоняли мяч, поднимая тучи пыли. Корсаков же был здесь, в своем коконе, нанизанный наушниками на голоса из прошлого.
Он крутил ручку настройки старого лампового приемника «Беларусь-Р», доставшегося ему от какого-то чудака-коллекционера. Диапазон ультракоротких волн. Бесперспективняк. Там уже давно никто не работал, кроме, может быть, военных да диспетчеров. Но военные молчали, а диспетчеры вели скучные переговоры с самолетами, которые Корсакову были глубоко безразличны. Он искал другое. Он всегда искал странное. Сигналы-призраки, отраженные от северного сияния, загадочные цифровые станции, вроде легендарного «УВБ-76», которые бубнили бессмысленные наборы чисел в пустоту. Это была охота. Азарт, которого так не хватало на гражданке.
– Ну, давай, – прошептал он, прикрывая глаза. – Порадуй старика.
В эфире было пусто. Лишь ровный шум, похожий на дыхание огромного зверя.
И вдруг этот шум перекрыл щелчок. Резкий, словно кто-то включил микрофон прямо у него в комнате. Корсаков вздрогнул и открыл глаза. Стрелка индикатора настройки дернулась и замерла на частоте, которую он не выставлял. Частота была пуста, стерта из всех официальных реестров. Она существовала только в его памяти.
Сто сорок четыре мегагерца и восемь десятых.
Частота «Глушки».
Рука сама собой метнулась к регулятору громкости, чтобы прибавить звук, но замерла в миллиметре от ручки. По позвоночнику пробежал ледяной ток. Этого не могло быть. Он сам, своими руками, тридцать лет назад убедился, что «Глушка» превратилась в груду радиоактивного металлолома, вмёрзшую в вечную мерзлоту. Он видел взрыв, он чувствовал спиной его ударную волну. Там не осталось даже камня на камне.
А частота… частота жила. И по ней кто-то передавал сигнал.
Из наушников полился звук. Это не был привычный писк морзянки или монотонный голос диктора. Это был низкий, вибрирующий гул, похожий на работу мощного дизель-генератора, но с каким-то неправильным, «больным» ритмом. Гул то нарастал, то стихал, пульсировал, словно сердце чудовищного механизма. А затем сквозь гул начал прорезаться голос.
Голос звучал приглушенно, как сквозь толщу воды или многолетнего льда. Он был искажён, слоился и трещал, но интонации… эти интонации Корсаков узнал бы из тысячи. Спокойный, чуть насмешливый тенор, которым он сам когда-то успокаивал перепуганных новичков перед заброской в тыл врага.
– …внимание, говорит шестой… – голос в наушниках прозвучал неразборчиво, но Корсаков затаил дыхание. – …объект «Луга» законсервирован… персонал эвакуирован… повторяю… персонал…
Это был он. Его голос. Молодой, звонкий, полный сил. Голос, которым он тридцать лет назад докладывал в центр об успешной ликвидации секретного объекта. Только тогда он докладывал совсем другое.
А потом голос изменился. Стал жестче, холоднее.
– …тому, кто слушает…
Треск усилился, на мгновение перекрывая слова.
– …не верь тому, кто слушает тебя.
Корсаков сорвал наушники с головы, словно они были раскалёнными. В ушах стоял звон, а сердце колотилось где-то в горле, перекрывая дыхание. В комнате по-прежнему было тихо, только телевизор на кухне продолжал бубнить про очередные политические дрязги. Но Корсакову казалось, что тишина эта стала другой – тягучей, враждебной, наполненной звериным вниманием.
Он посмотрел на дисплей цифрового приемника, который дублировал частоту. Сто сорок четыре и восемь десятых. Сомнений не было.
– Глушка, – хрипло произнес он вслух. Слово прозвучало как ругательство.
Он встал, прошелся по комнате, стараясь унять дрожь в коленях. Глупость. Техническая накладка. Магнитофонная запись, которую кто-то прокручивает в эфире ради шутки. Радиолюбители – народ с прибабахом, могли и старую кассету найти. Да, скорее всего, так и есть. Кто-то нашел старые архивы, оцифровал и решил подшутить над ветеранами. Таких любителей военной истории пруд пруди.
Но голос звучал сегодняшним числом. Эту дату – тринадцатое августа – он бы ни с чем не спутал. В приёмнике стояла автоматическая синхронизация времени по спутнику. И голос отчётливо произнёс: «Внимание, тринадцатое августа…»
– Бред, – сказал он сам себе, пытаясь успокоиться. – Зациклило что-то. Пойду, проветрюсь.
Он натянул старую камуфляжную куртку, которую носил уже лет пятнадцать, и вышел на лестничную клетку. Запахло сыростью и кошками. Обычный, привычный запах. Он спустился по обшарпанной лестнице вниз, кивнул старушкам, греющимся на лавочке у подъезда, и побрёл в сторону магазина. Надо было купить хлеба и, пожалуй, чего покрепче, чтобы снять это дурацкое наваждение.
Солнце уже почти село, небо на западе полыхало багровым заревом. В этом свете серые пятиэтажки казались декорациями к апокалипсису. Корсаков сунул руки в карманы и ускорил шаг. Ему всё время казалось, что за ним кто-то наблюдает. Он обернулся. Никого. Только пьяный мужик качался у пивного ларька да старуха тащила сумку с картошкой.
«Нервы, Андрей Викторович, – мысленно усмехнулся он. – Совсем расклеился. Одной левой тебя сейчас любой лейтенант уделает».
В магазине было светло и шумно. Работал кондиционер, молоденькие продавщицы пересмеивались за кассой, пахло свежей выпечкой и дешевым стиральным порошком. Корсаков взял буханку бородинского, палку сервелата и бутылку коньяка «Три звездочки». Расплатился и вышел.
На улице уже стемнело. Горели редкие фонари, выхватывая из темноты островки асфальта. До дома оставалось метров триста. Он свернул во дворы, решив срезать путь.
И тут он услышал шаги.
Кто-то шёл за ним, не скрываясь, но стараясь ступать в такт, чтобы звук сливался с его собственной походкой. Старый приём, которому их учили на курсах наружного наблюдения. Корсаков не стал оборачиваться. Он продолжил идти, делая вид, что ничего не замечает, но сам весь превратился в слух. Один. Шаги тяжёлые, мужские. Идёт ровно, уверенно. Профи.
Надо было сворачивать к подъезду, но Корсаков прошел мимо. Он свернул в арку, ведущую в соседний, более тёмный двор. Там стояли старые гаражи-ракушки. Место глухое, но для встречи подходило идеально.
Шаги за спиной ускорились. Тоже свернули в арку.
Корсаков сделал ещё пару шагов и резко, без предупреждения, развернулся, приседая и уходя с линии возможной атаки. Пакет с продуктами полетел на землю, рука сама собой нырнула под куртку, где в поясной кобуре покоилась тяжелая «беретта» – память о лихих девяностых, когда без ствола из дома выходить было себе дороже.
В трёх метрах от него стоял человек. Высокий, широкоплечий, в тёмной куртке и кепке, надвинутой на глаза. Лица было не разглядеть, но свет уличного фонаря, пробивающийся сквозь арку, выхватил блеск металла в его руке. Пистолет с глушителем смотрел Корсакову прямо в грудь.
– Стоять, – тихо, но внятно сказал человек.
Корсаков замер. Мышцы спины ныли от напряжения, рука так и осталась под курткой, нащупывая шершавую рукоятку «беретты». Вытащить он бы не успел.
– Ты слушал «Глушку», – это был не вопрос, а утверждение. Голос у незнакомца был сиплый, прокуренный. – Зачем?
– Пшёл ты, – выдохнул Корсаков, лихорадочно просчитывая варианты. Прыгнуть влево, за гараж? Пристрелят на взлёте.
– Не шуми, – человек сделал шаг вперёд. – Я не убивать тебя пришёл. Пока. Меня зовут Сергей. Сергей Кораблёв. Моя фамилия тебе ничего не скажет. А вот позывной «Карась» скажет?
Корсаков вздрогнул. «Карась». Так звали молодого радиста на «Глушке». Щуплого паренька из Ленинграда, который вечно крутил ручки настройки и мечтал о большой любви. Он числился в списке погибших при взрыве. Корсаков сам видел его имя в похоронке.
– Карась мёртв, – глухо сказал Корсаков.
– Мёртвые срать не хотят, Андрей Викторович, – усмехнулся человек. Он снял кепку. Свет упал на его лицо. Это было лицо старика, изрезанное глубокими морщинами, с седой щетиной и совершенно белыми, выцветшими глазами. Глаза слепого. Но пистолет, направленный на Корсакова, не дрожал ни на миллиметр. – А я, как видишь, очень даже хочу. И пожрать, и жить. А главное – понять, какого чёрта я тридцать лет слышу в башке этот сигнал.