Капитан М. – Контракт на ненависть (страница 3)

Она повесила платье на спинку стула, сняла жакет, затем блузку, оставшись в простом белье. Взглянула на своё отражение в зеркале, висевшем на дверце шкафа. Женщина, которую она видела, казалась ей незнакомой. Слишком худая, слишком бледная, с тенями под глазами, как у призрака. Но во взгляде её появилось что-то новое — холодная, отчаянная решимость. Та самая, что приходит на грани, когда уже нечего терять.

— Хорошо, Максим Алексеевич, — прошептала она, глядя в собственные глаза. — Я стану твоей. Но ты ещё пожалеешь об этом.

Слова прозвучали тихо, но в них было столько яда, что стёкла, казалось, задрожали. Анна усмехнулась — горько, зло, неожиданно для самой себя. Он думает, что покупает послушную игрушку. Он не знает, что в его коллекции появится нечто гораздо более опасное, чем он может вообразить. Ненависть, поселившаяся в её сердце, станет его тенью, его наваждением, его личным адом. Год — достаточный срок, чтобы уничтожить человека изнутри. И она это сделает. Сделает всё, чтобы он заплатил за каждый день, за каждый час боли, за каждую слезу её матери.

Но пока — тишина. Пока — пустота и ожидание. Она легла на кровать, не раздеваясь, и уставилась в потолок. Мысли метались, обгоняя друг друга. Картинки прошлого и будущего перепутались в болезненный узел: отец, улыбающийся у прилавка; судья, зачитывающий решение; лицо Ветрова, склонившееся к ней у подъезда; мать, рыдающая в подушку; чёрное платье на спинке стула...

Сквозь незакрытые шторы в комнату просачивался холодный свет уличных фонарей. Дождь усилился, стучал по подоконнику, как невидимый барабанщик. Анна лежала и слушала этот стук, чувствуя, как постепенно проваливается в тяжёлое, неспокойное забытьё, где сны были мрачнее реальности.

И снился ей дом. Старый дом, в котором прошло её детство. Она шла по коридору, касаясь стен, и пальцы её оставляли на обоях следы, как на холодном стекле. Впереди — дверь в кухню, откуда доносился голос отца. Он звал её, но она не могла дойти: ноги вязли в невидимом киселе, а дверь отдалялась, становилась всё меньше, пока не превратилась в точку.

И сквозь сон она слышала чей-то смех. Низкий, вибрирующий, торжествующий. Она знала, чей он. И от этого знания её тело охватывала дрожь, та, что бывает перед падением в пропасть.

Утро пришло серым и тяжёлым, как похмелье после долгой болезни. Анна села на кровати, чувствуя себя разбитой. Голова гудела, во рту пересохло. Она взглянула на часы: почти полдень. День промелькнёт незаметно, и наступит вечер. И тогда — ответ. Или бездна.

Она встала, умылась, налила себе воды, сделала несколько глотков. Есть по-прежнему не хотелось. Тело отказывалось принимать пищу, как будто объявило голодовку в знак протеста против предстоящего решения. Но разум был спокоен. Или, по крайней мере, делал вид.

Она позвонила маме. Трубку взяла тётя Люба. Голос её был уставшим, но ровным. Мама спит. Врач сделал укол успокоительного. Анна выслушала, поблагодарила, положила трубку. Внутри всё сжалось от мысли, что скоро ей придётся рассказать им о том, на что она согласилась. Или не рассказывать? Можно ведь просто исчезнуть на год, придумать какую-нибудь легенду: работа за границей, командировка, что угодно. Но врать маме... Сможет ли она?

К вечеру дождь прекратился. Анна надела чёрное платье, собрала волосы в строгий пучок, подвела глаза тёмным карандашом. Взглянула на себя в зеркало: из него смотрела женщина, готовая к войне. Бледная, но собранная, с острыми скулами и решительным взглядом. Она надела чёрные туфли на невысоком каблуке, накинула пальто и вышла из квартиры.

Восемь вечера. У подъезда, как и было обещано, стоял чёрный автомобиль. На этот раз без сопровождения. Задняя дверца была приоткрыта, из неё выглядывала тьма. Анна остановилась на ступенях, глядя на машину, как на зверя, готового проглотить её целиком.

Она вдохнула холодный воздух, чувствуя, как он обжигает лёгкие. В последний раз оглянулась на окна своей квартиры, где за стеклом всё ещё горел свет — забыла выключить. Казалось, этот огонёк — последнее, что связывает её с прежней жизнью.

Потом она сделала шаг. Ещё один. Ещё. Подошла к автомобилю, взялась за ручку двери. Металл был ледяным. Она потянула дверцу на себя и села внутрь.

В салоне было тепло и пахло дорогой кожей. На заднем сиденье, в полумраке, угадывалась фигура. Ветров сидел, откинувшись на спинку, и смотрел на неё с той же ленивой полуулыбкой, которая сводила её с ума. В руке он держал стакан с янтарной жидкостью.

— Я знал, что вы придёте, — произнёс он.

Анна молча села напротив. Дверца захлопнулась. Автомобиль тронулся с места, унося её прочь от старой жизни — в новую, страшную, неизведанную.

— Куда мы едем? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Ко мне, — ответил Ветров, сделав глоток. — Отныне вы живёте у меня. И, полагаю, нам стоит обсудить детали нашего... контракта.

Он протянул ей папку, лежавшую на сиденье между ними. Анна взяла её, чувствуя, как дрожат пальцы. Открыла. На первой странице — шапка документа, мелкий убористый текст. Она пробежала глазами по строчкам, и внутри всё оборвалось.

«Стороны обязуются... Полное подчинение... Интимная близость по первому требованию... Запрет на разглашение... Срок — один год...»

Это был не просто договор. Это был договор о купле-продаже. О продаже её души.

Ветров наблюдал за ней, не отрываясь. В его глазах плясал огонь — тёмный, голодный, удовлетворённый. Он знал, что она подпишет. Знал, что у неё нет выхода. И это знание было для него самым сладким из всех.

— Я подпишу, — произнесла Анна, не поднимая глаз. — Но у меня тоже есть условие.

— Любопытно, — усмехнулся он. — И какое же?

Она подняла голову и посмотрела ему прямо в глаза. В этот момент ненависть была такой сильной, что, казалось, могла бы испепелить его на месте.

— Вы никогда, никогда не должны забывать, что я вас ненавижу. Что каждый мой вздох рядом с вами — это обещание мести. И однажды, Максим Алексеевич, вы пожалеете о том, что вообще появились в моей жизни.

В салоне повисла тишина. Автомобиль нёс их сквозь ночной город, и огни проносились мимо, как падающие звёзды. Ветров смотрел на неё, и на его лице медленно проступало выражение, которого Анна не ожидала. Это не был гнев. Не было насмешки. Это было... восхищение. Тёмное, извращённое восхищение, от которого её сердце сжалось в тревожном предчувствии.

— Я буду помнить, — сказал он тихо. — И это делает всё ещё интереснее.

Он протянул ей ручку. Анна взяла её. Чернила на бумаге ложились чёткими, размашистыми буквами: «Смирнова Анна Сергеевна». Подпись, как приговор. Как шаг в пропасть.

Она отдала папку. Ветров взял её, не глядя, и отложил в сторону. Потом накрыл её руку своей. Ладонь его была горячей, сухой, тяжёлой. Анна вздрогнула, но не отдёрнула руки. Сил на сопротивление уже не осталось. Только где-то в глубине души, как последний уголь, тлело обещание: «Ты ещё заплатишь. За всё».

Автомобиль мчался в ночь, унося их в новый, тёмный мир, где ненависть и влечение должны были сплестись в смертельный танец. А за окном, в чёрном небе, впервые за долгие дни показалась луна — бледная, равнодушная, безучастная к судьбе тех, кто осмелился бросить вызов тьме.

Глава 2. Клетка с золотыми прутьями

Дорога заняла около часа. Анна сидела, вжавшись в угол кожаного сиденья, и смотрела в окно, за которым пролетали ночные пейзажи. Город остался позади, растворился в пелене мелкого дождя, и теперь по обе стороны шоссе тянулись тёмные перелески, изредка прорезаемые светом редких фонарей. В салоне царило молчание, плотное, как вата, и только тихое урчание мотора да шорох шин по мокрому асфальту нарушали эту давящую тишину.

Ветров не проронил ни слова после того, как она подписала контракт. Он сидел напротив, расслабленно откинувшись на спинку, и время от времени подносил к губам стакан с виски. Его взгляд, тяжёлый, изучающий, скользил по её лицу, по шее, по рукам, сложенным на коленях. Анна чувствовала этот взгляд кожей — он был почти осязаем, как прикосновение. Ей хотелось закричать, выскочить из машины, убежать прочь, но она заставила себя сидеть неподвижно, вцепившись ногтями в ладони. Она не доставит ему удовольствия видеть её страх.

Хотя страх был. Он растекался по венам ледяным ручьём, сковывал движения, заставлял сердце биться неровно, с перебоями. И хуже всего было то, что к этому страху примешивалось нечто иное, тёмное и липкое, чему она боялась дать название. Ожидание. Болезненное, постыдное ожидание того, что произойдёт с ней в этом доме, за этими стенами, в этой чужой, враждебной жизни.

Автомобиль свернул с трассы на узкую дорогу, обсаженную старыми липами. Ветки деревьев, мокрые от дождя, царапали крышу, и звук этот напоминал скрежет когтей. Через несколько минут впереди показались высокие кованые ворота. Они распахнулись автоматически, едва машина приблизилась, и автомобиль плавно въехал на территорию.

Анна невольно подалась вперёд, разглядывая открывшийся вид. Дом был огромен. Трёхэтажный особняк в псевдоклассическом стиле, с колоннами, барельефами и широкими мраморными ступенями, ведущими к массивной парадной двери. Фасад подсвечивался мягким тёплым светом, отчего всё здание казалось нереальным, словно сошедшим с картинки глянцевого журнала. Вокруг — аккуратные газоны, подстриженные кусты, клумбы с поздними розами, которые даже в ноябре умудрялись цвести, укрытые заботливой рукой садовника. Слева от дома угадывались очертания гаража на несколько машин, справа — крытая терраса с плетёной мебелью.