Капитан М. – Контракт на ненависть (страница 2)

— Анна Сергеевна, — произнёс он, и голос его оказался ниже, чем она помнила. — Рад, что вы согласились выйти.

— Я не согласилась, — отрезала она, останавливаясь на расстоянии нескольких шагов. — Я вышла только для того, чтобы сказать вам лично: вы мне отвратительны. И если у вас есть хоть капля совести, вы оставите меня и мою семью в покое.

Её слова упали в тишину, как камни в ледяную воду. Охрана напряглась, но Ветров лишь усмехнулся — лениво, снисходительно, как улыбаются капризному ребёнку.

— Эмоции, — сказал он, делая шаг к ней. — Я понимаю. Потеря, горе, гнев. Всё это естественно. Но я здесь не для того, чтобы выслушивать оскорбления, Анна Сергеевна. Я здесь, чтобы сделать вам предложение, от которого, на вашем месте, я бы не отказался.

— Мне не нужны ваши предложения, — она сделала шаг назад, но за спиной оказалась стена дома. — Всё, что мне нужно, — чтобы вы исчезли из моей жизни навсегда.

— Увы, это невозможно, — Ветров приблизился, и теперь он стоял так близко, что она чувствовала исходящий от него запах — смесь терпкого одеколона, табака и дорогой кожи. — Видите ли, я держу в руках все нити. Долги вашего отца, те самые, из-за которых он покончил с собой, теперь перешли к вам. Вы об этом знали?

Анна замерла. Слова доходили до неё с трудом, будто сквозь толщу воды. Долги? Перешли к ней? Она знала, что наследники отвечают по обязательствам наследодателя. Но отец не оставил ей ничего, кроме пепелища и воспоминаний. Она отказывалась от наследства, разве нет? Или не успела?

— Вы не знали, — констатировал Ветров, всматриваясь в её лицо. — Что ж, тем лучше. Значит, моё предложение застанет вас врасплох.

— Говорите и убирайтесь, — прошептала она, но голос предательски дрогнул.

Он улыбнулся — на этот раз иначе, с каким-то тёмным, почти хищным удовольствием.

— Станьте моей спутницей на один год. Полное подчинение мне во всём. Взамен я аннулирую все долги вашей семьи, включая те, что перешли к вам. Кроме того, я обеспечу вашей матери достойное содержание, лечение и защиту. Вы получите не только свободу от финансового бремени, но и возможность спокойно жить дальше. Согласитесь, щедрое предложение.

Анна смотрела на него, не в силах произнести ни слова. Мысли заметались, как вспугнутые птицы. Спутница? Что это значит? Любовница? Игрушка? Рабыня? Полное подчинение? Он сошёл с ума?

— Вы больны, — выдохнула она, отшатываясь. — Психически больны. Вы уничтожили моего отца, а теперь предлагаете мне стать вашей... — она не смогла произнести это слово вслух, — ...вашей собственностью? Вы чудовище!

— Называйте как угодно, — спокойно ответил Ветров, поправляя манжету рубашки. — Но подумайте о матери. Подумайте о том, что ждёт её впереди. Счета, суды, коллекторы, возможно, потеря жилья. Вы хотите этого для неё? Или ваша гордость важнее её благополучия?

Удар был точным и безжалостным. Анна сжала зубы, чувствуя, как внутри закипает бессильная ярость. Он манипулировал ею, как манипулировал всегда. Знал слабые места, знал, на что давить. Мать... Её мать, которая после смерти отца превратилась в тень, которая не ест, не пьёт, только плачет и зовёт покойного мужа. Если на неё обрушатся ещё и долговые обязательства, она не выдержит. А Ветров это прекрасно понимал.

— Почему? — спросила Анна тихо, глядя ему прямо в глаза. — Почему я? Зачем вам это?

Он выдержал паузу, наслаждаясь моментом. Губы его изогнулись в улыбке, в которой не было ни капли тепла.

— Вы красивы, умны, и у вас есть характер. Я наблюдаю за вами давно, Анна Сергеевна. Гораздо дольше, чем вы можете себе представить. Ещё до суда, до всех этих печальных событий. Вы заинтриговали меня. Зажгли... определённый интерес. И я привык получать то, чего хочу.

Слова падали, как кубики льда в бокал с виски — размеренно, с холодным звоном.

— Вы хотели меня уничтожить? — произнесла она, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Поэтому весь этот фарс с судом, с долгами? Чтобы загнать меня в угол и предложить сделку?

— Я просто воспользовался обстоятельствами, — пожал он плечами. — Ваш отец сам выбрал путь слабости. Я лишь предложил ему деньги. То, что он не умел распоряжаться ими, — не моя вина. А вы... вы стали идеальной мишенью. Уязвимой, но не сломленной. В вас есть огонь. И мне нравится этот огонь. Я хочу его... укротить.

Анна почувствовала, как к горлу подступает желчь. Ей хотелось закричать, ударить его, расцарапать это самоуверенное лицо. Но вместо этого она заставила себя стоять неподвижно, вцепившись ногтями в ладони.

— Вы отвратительны, — повторила она. — И я никогда на это не соглашусь.

— Никогда — слишком громкое слово, — усмехнулся Ветров. — Жизнь умеет расставлять приоритеты. Я дам вам время подумать. Сутки. Завтра в это же время я жду вашего ответа. Если вы откажетесь, — он сделал шаг ближе, и теперь его лицо оказалось в каких-то сантиметрах от её лица, — я устрою вашей матери такую жизнь, что смерть вашего отца покажется ей избавлением.

Его дыхание коснулось её щеки — горячее, несмотря на холодный осенний воздух. Анна не отшатнулась. Она встретила его взгляд, полный ненависти, и в эту секунду между ними проскочило нечто тёмное, электрическое, то, отчего по её коже побежали мурашки. Ненависть? Да. Но в глубине её, как ядовитый цветок, распускалось нечто иное — страх, смешанный с болезненным, запретным любопытством. Она ненавидела его всем сердцем. Но он был прав в одном: у неё не было выбора.

Ветров отстранился, и его лицо снова стало непроницаемым.

— Завтра, в восемь вечера, чёрный автомобиль будет ждать вас у подъезда. Если вы не сядете в него, я решу, что вы сделали свой выбор. И тогда... — он не договорил, но пауза была красноречивее любых слов.

Он развернулся и направился к машине. Уже взявшись за дверцу, обернулся:

— И, Анна Сергеевна... Не стоит недооценивать мою одержимость.

Дверца захлопнулась, и автомобиль плавно тронулся с места. Анна осталась стоять у подъезда, чувствуя, как холод пробирается под одежду, как ветер треплет выбившиеся из узла волосы. Мир вокруг вращался, терял очертания, рассыпался на фрагменты. Внутри неё всё бушевало: гнев, стыд, отчаяние, боль. И где-то на самом дне, под всем этим, — странное, постыдное ощущение собственной беспомощности перед силой, которая была больше неё.

Она поднялась в квартиру, заперла дверь и опустилась на пол в прихожей. Слёз не было. Только пустота. И эхо его голоса, звучавшее в ушах: «Полное подчинение». Что это значит для неё? Что он будет делать с ней? Насколько далеко может зайти человек, который привык получать всё, чего желает?

Она обхватила колени руками и уткнулась в них лицом. Нужно позвонить маме. Узнать, как она. Но как говорить с ней, когда в голове крутится это дьявольское предложение? Как признаться, что её судьба теперь зависит от решения, которое она ещё не приняла?

А решение было простым. И от этого — самым страшным.

Она посмотрела на телефон, лежавший на тумбочке. На экране — несколько пропущенных звонков от тёти Любы. Потом на связку ключей, на старую фотографию в рамке, где они с родителями улыбались на фоне пекарни. Отец стоял, обняв их обеих, и в его глазах было столько любви и надежды...

Анна знала, что сделает это. Знала ещё там, у подъезда, когда услышала про мать. Гордость — не та цена, которую стоит платить, когда на кону жизнь близкого человека. А если для этого придётся отдать себя — что ж, возможно, в этом и есть её наказание за то, что не смогла спасти отца. За то, что не смогла выиграть дело. За то, что вообще поверила в справедливость.

Она поднялась с пола, подошла к окну. Дождь наконец пролился, струи стекали по стеклу, превращая городские огни в размытые пятна. Через сутки она даст ответ. Через сутки её жизнь изменится навсегда. А пока — тишина, одиночество и тёмный, липкий страх, проникающий в самую душу.

В дверь снова позвонили. Анна вздрогнула, сердце заколотилось. Она подошла к «глазку» и увидела на пороге соседку, старую женщину с первого этажа, которая, кажется, собирала сплетни по всему подъезду. В этот раз она пришла с каким-то пакетом.

— Анна Сергеевна, откройте, милая, — прошамкала она. — Я вам еды принесла. Слышала, что у вас горе...

Анна прижалась лбом к двери. Каким же жестоким может быть мир, когда даже простое человеческое участие причиняет боль. Но она открыла. Соседка вручила ей контейнер с ещё тёплым супом и долго что-то говорила, но Анна почти не слышала. Она благодарила, кивала, а в голове звучало одно: «Завтра. В восемь. Чёрный автомобиль».

Когда дверь наконец закрылась и шаги соседки стихли на лестнице, Анна поставила контейнер на стол и села на стул. Есть не хотелось. Вообще ничего не хотелось, кроме одного: чтобы всё это оказалось страшным сном. Чтобы она проснулась в своей постели, услышала бы отца на кухне, почувствовала запах свежей выпечки, доносившийся из-за двери. Чтобы всё было как раньше. До суда. До Ветрова. До той проклятой недели, перевернувшей её мир.

Но реальность была безжалостна. Она сидела в пустой квартире, пахнущей гарью и скорбью, и завтра ей предстояло принять решение, которое она уже приняла.

Анна встала, подошла к шкафу и вытащила чёрное платье — то самое, в котором была на похоронах недавно ушедшей бабушки. Провела ладонью по гладкой ткани. Чёрный цвет ей шёл. В последнее время — особенно.