Капитан М. – Консьерж (страница 3)

— Тридцать лет, — повторил он, растягивая слова. — Долгий срок.

— Достаточный, чтобы похоронить отца и навсегда запомнить лицо его убийцы.

Последнее слово упало, как нож. Консьерж не отвёл взгляда. В его глазах, цвета зимнего неба, не было ни страха, ни удивления. Только холодное, бесстрастное внимание. Так смотрит опытный следователь на подозреваемого, который только что сам выдал себя.

— Какое смелое заявление, молодой человек, — произнёс он, чуть наклонив голову. — Надеюсь, у вас есть доказательства.

— Доказательства появятся.

— Угрозы в адрес пожилого человека? Не лучший способ начинать соседство.

— Это не угроза, — Платон покачал головой. — Это обещание. Я затем и приехал сюда. Чтобы восстановить справедливость. Вы умный, Семён Аркадьевич. Вы должны понимать, что от прошлого не спрятаться, какими бы высокими стенами и хитрыми схемами вы его ни окружили.

Он бросил окурок на землю, растёр его носком ботинка и, не оборачиваясь, направился к подъезду. Семён Аркадьевич остался стоять во дворе. Он слышал, как открылась и закрылась тяжёлая дверь. Слышал, как утихли шаги в холле. Он посмотрел на небо. Над Москвой, разбавленное светом фонарей, оно было мутным, словно затянутая паутиной тёмная вода.

Он медленно вернулся в подвал. Сел в своё кресло. Снял перчатки, отложил трость. Его лицо было по-прежнему бесстрастно. Только в углу рта, почти незаметно, залегла глубокая складка. Он смотрел на мониторы. Камера над входом показывала пустой переулок. Философа уже не было. Мир за стенами дома жил своей жизнью.

Платон Верховцев. Квартира номер тридцать восемь. Сын убитого.

Семён Аркадьевич закрыл глаза. Он вспомнил. Вспомнил тот день. Тридцать лет назад. Другой город, другая жизнь, другое имя. Вспомнил чёрную воду канала, хриплый крик и тяжёлое, как мешок с песком, тело, уходящее на дно. Вспомнил чувство липкого, невыносимого облегчения. Он не жалел. Тогда он просто закрыл одну дверь, чтобы открыть другую. Чтобы стать тем, кем он стал. Хранителем.

Он открыл глаза и посмотрел на шахматную доску. Позиция Алехина — Капабланки. Белые на грани поражения. Но у них есть один ход. Всего один, неожиданный, разрушающий всё. Ход, который противник не может предвидеть.

Он встал, прошёл в спальню и открыл шкаф. Из тайника, за книгами, он достал стальную коробку. Внутри, на бархатной подкладке, лежал маленький, плоский, запечатанный в пластик предмет. Металлический. Острый.

Он не доставал его. Просто смотрел.

Перед ним стоял выбор. И он ещё не знал, какой ход сделает.

Но он знал точно: его идеальной экосистеме, его дому, его миру, который он строил и защищал тридцать лет, объявлена война. И он, Семён Аркадьевич Гольдин, консьерж и хранитель, должен решить, что для него важнее: правда, способная разрушить хрупкое счастье всех, кто ему доверяет, или ещё одна запертая дверь. Навсегда.

Колокол Сретенского монастыря пробил девять вечера. Звук был долгим и печальным. Семён Аркадьевич постоял с минуту, прислушиваясь. Затем закрыл стальную коробку, убрал её в тайник и вышел в кабинет. Нужно было проверить, как горит подсветка фасада. Ведь именно он, а не кто-то другой, отвечал за то, чтобы в этом доме всегда было светло.

На этой странице вы можете читать онлайн книгу - "Консьерж" - это первая глава большого романа. Полную версию книги вы можете прочитать онлайн, перейдя по ссылке в описании. Приятного чтения.

Глава 2. Квартира тридцать восемь

Сон не пришёл. Семён Аркадьевич лежал на своей узкой кровати, застеленной серым армейским одеялом, и смотрел в потолок. Потолок был сводчатым, с трещиной, тянувшейся от угла к центру, словно тонкая чёрная молния, застывшая в камне. Он знал эту трещину наизусть. Каждую ночь, перед тем как закрыть глаза, он мысленно проводил по ней пальцем. Это был его ритуал, его способ отключить сознание. Но сегодня трещина не помогала.

Перед его внутренним взором стояло лицо Платона Верховцева. Хриплый голос, слова, падающие, как удары топора. «У вас очень запоминающееся лицо. Я его ни с чем не перепутаю. Даже спустя тридцать лет».

Тридцать лет. Семён Аркадьевич медленно, глубоко вдохнул. Он редко позволял себе возвращаться в прошлое. Оно было похоже на запертую комнату, заставленную тяжёлой, пыльной мебелью. Открывать эту дверь значило вдыхать пыль, задыхаться ею. Но сегодня дверь сама приоткрылась. И оттуда пахнуло холодом.

Он повернулся на бок. За окном, узким, почти под самым потолком, было темно. Только слабый свет фонаря просачивался сквозь решётку, отбрасывая на стену крест. Он лежал и вспоминал. Не человека, не имя, не лицо. Он вспоминал ощущение. Ледяная вода. Судорога, скрутившая пальцы. И тёмная, вязкая тишина, наступившая после.

Он не убивал хладнокровно. Это был порыв. Или, вернее, взрыв. Многолетнее напряжение, страх, унижение — всё слилось в одну секунду, в один удар. Подробности стёрлись, но суть осталась. Он выжил. Другой — нет. И с тех пор Семён Аркадьевич сделал выбор. Он не бежал от содеянного, а использовал его как фундамент. Он решил, что раз уж стал причиной одной смерти, то обязан подарить жизнь многим. Обязан стать тем, кто исправляет, а не ломает. Он стал консьержем не потому, что любил порядок. Он стал им, чтобы искупить. Своим собственным, никому не ведомым способом.

И вот теперь прошлое явилось. Стояло во дворе его дома, курило, ухмылялось и обещало разрушить всё. Сын. Как он выжил? Кто его воспитал? Что он знает наверняка, а о чём лишь догадывается? Эти вопросы, точно крысы, шуршали в темноте, не давая уснуть.

Семён Аркадьевич сел на кровати. Часы на стене показывали три часа семнадцать минут. Он встал, надел тапки, накинул халат поверх ночной рубашки и прошёл в кабинет. Там, в темноте, горели мониторы. Они всегда горели. Двадцать четыре часа в сутки. Консьерж не доверял слепым зонам.

Он сел за стол и уставился на экраны. На одном из них была видна лестничная клетка четвёртого этажа. Пусто. На другом — холл первого этажа. Тишина. На третьем — парковка. Пусто. Он взял журнал учёта, открыл его. Список жильцов. Фамилии, номера квартир, годы рождения. Квартира тридцать восемь — пусто. Но завтра, вернее, уже сегодня, она перестанет быть пустой. Нужно было внести изменения. Он взял перьевую ручку, макнул в чернильницу и аккуратным, почти каллиграфическим почерком вывел: «Верховцев Платон Петрович». Без года рождения. Без телефона. Просто имя. Оно казалось чужеродным, как пятно на чистом листе.

Он отложил ручку и снова посмотрел на мониторы. Мысль, холодная и цепкая, обвила сознание, как змея. Можно ли решить проблему радикально? Старый способ, проверенный. Один несчастный случай, одна трагическая ошибка. Дом умеет хранить тайны. Он сам его этому научил. Но... нет. Радикальный способ означал бы повторение. А это — крах всего, во что он верил. Значит, нужно искать иной выход. Тонкий. Хитрый. Такой, чтобы не запачкать рук. Такой, чтобы разрушить противника, не сломав при этом себя.

Он просидел так до рассвета. Когда за окном посерело, он встал, умылся ледяной водой, тщательно выбрился, причесался. Надел свежую рубашку, туго затянул галстук, облачился в ливрею. Перчатки. Трость. Он снова был готов.

В шесть утра, как всегда, он вышел на улицу. Утро было хмурым. Низкие тучи висели над городом, цепляясь за шпили и крыши. Воздух был влажным, тяжёлым, пахло приближающейся грозой. Семён Аркадьевич встал у дверей, окинул переулок взглядом. Мусорный бак был опрокинут. Рядом, прямо на асфальте, спал Философ, подложив под голову пустую картонную коробку. Консьерж нахмурился.

— Вставай, — негромко произнёс он, подойдя к бомжу.

Философ зашевелился, открыл мутные глаза, сел. Его лицо, опухшее, с синими мешками под глазами, выражало крайнюю степень похмельного отчаяния.

— Семён Аркадьевич... — прохрипел он. — Простите... Я немного...

— Ты разговаривал вчера с незнакомцем. — Это был не вопрос, а утверждение.

Философ замер, моргая. В его взгляде мелькнул испуг.

— Я... Он просто спросил, как пройти.

— Он спрашивал обо мне.

— Не помню...

Семён Аркадьевич присел рядом с ним на корточки. Это было неожиданно и оттого пугающе. Он редко опускался до уровня собеседника.

— Ты помнишь, — произнёс консьерж тихо, но в его голосе был холод стали. — И ты расскажешь мне всё. Слово в слово. Если хочешь и дальше спать здесь, а не в обезьяннике или, не дай бог, в морге.

Философ задрожал. Он закивал, хватаясь за голову.

— Он подошёл вечером, — зашептал он. — Спросил, не знаю ли я консьержа из четырнадцатого дома. Я сказал, знаю. Спросил, что за человек. Я сказал, что вы строгий, но справедливый. Что вы тут главный. Что все вас уважают. Он усмехнулся и спросил, давно ли я вас знаю. Я сказал, лет десять. Тогда он дал мне пятьсот рублей и сказал: «Передай ему, что Платон вернулся». Но я не передал. Я побоялся.

— Почему?

— Потому что у него глаза... — Философ поёжился. — Как у человека, который уже всё решил.

Семён Аркадьевич выпрямился. Он знал такие глаза. Он сам их имел. Он достал из кармана бумажник, вынул купюру в тысячу рублей и положил на картонную коробку рядом с бомжем.

— Иди. Проспись. И больше ни с кем не разговаривай обо мне. Даже если предложат миллион.

Философ схватил деньги, пробормотал благодарности и, шатаясь, побрёл прочь. Консьерж проводил его взглядом. Что ж, ещё одна деталь встала на место. Платон Верховцев начал действовать. Собирает информацию. Ищет слабые места. Значит, и ему нужно искать. Копать. И чем глубже, тем лучше.