Капитан М. – Консьерж (страница 4)

День начался с хлопот. В семь утра приехал грузчик с вещами нового жильца. Семён Аркадьевич встретил его у входа, проверил документы, заставил расписаться в журнале. Грузчик, молодой парень в синем комбинезоне, выгружал коробки одну за другой. Среди них были книжные, тяжёлые, перетянутые скотчем. Консьерж внимательно следил за процессом, стоя в тени колонны. Его взгляд цеплялся за каждую деталь. Коробки были подписаны маркером. «Книги. История права». «Документы. Личное». «Посуда». «Одежда. Зима». Всё это было скучно, обыденно. Но одна коробка, небольшая, без надписи, привлекла его внимание. Она была заклеена с особой тщательностью, несколькими слоями скотча, и, судя по тому, как грузчик её нёс, — тяжёлой.

— Осторожно, это ценное, — раздался сзади знакомый хриплый голос.

Семён Аркадьевич обернулся. Платон Верховцев стоял в нескольких шагах, одетый в тёмные джинсы и серую футболку. Выглядел он так, словно не спал вовсе, но в его глазах горел нехороший, лихорадочный огонь.

— Доброе утро, Семён Аркадьевич, — произнёс он, улыбнувшись той же кривой улыбкой. — Вот и мои пожитки. Надеюсь, не доставлю вам хлопот.

— Доброе утро, — сухо ответил консьерж. — Прошу соблюдать правила дома. Тишина с одиннадцати вечера до семи утра. Ремонтные работы — строго по будням с девяти до шести. Мусор выбрасывать в контейнеры, расположенные во дворе. Не оставлять личные вещи в местах общего пользования.

— Впечатляюще, — усмехнулся Платон. — Прямо устав гарнизонной службы. А как насчёт правила «не лезть в чужие жизни»? Оно у вас есть?

— Есть, — спокойно ответил Семён Аркадьевич. — И я настоятельно рекомендую вам его соблюдать.

Они посмотрели друг на друга. Взгляд консьержа был холоден, как лезвие. Взгляд Верховцева — насмешлив, но в глубине его тлело что-то тёмное.

— Я въезжаю, — сказал Платон. — Привыкайте.

Он прошёл мимо, задев консьержа плечом. Тот не пошевелился. Только пальцы, сжимавшие трость, побелели.

Остаток утра Семён Аркадьевич провёл за мониторами. Он наблюдал, как Платон обустраивается. Камера в лифте показывала, как он возит коробки, как вносит мебель. Камера на лестнице — как он разговаривает по телефону, стоя у окна. Губ не видно, но по жестам было понятно, что разговор напряжённый. Платон несколько раз провёл рукой по волосам, затем резко отключился и ударил кулаком по подоконнику. Вспыльчивый. Хорошо. Значит, им движут эмоции. А эмоции — это слабость.

В полдень Семён Аркадьевич взял свой старенький, но безупречно ухоженный «Москвич-412» цвета слоновой кости, припаркованный в гараже во дворе, и поехал в архив. Это было в районе Измайлово — старое здание с облупившейся краской и вечно запертой дверью. У него был там знакомый. Архивариус по имени Леонид Ефимович, сухонький старичок с трясущимися руками, который за скромное вознаграждение готов был предоставить доступ к любым документам.

— Семён Аркадьевич, батюшка! — всплеснул руками архивариус, увидев его на пороге. — Какими судьбами?

— Дело есть, Леонид Ефимович, — консьерж вошёл, снял перчатки. — Мне нужны сведения об одном человеке. Фамилия Верховцев. Платон Петрович. Примерно сорок — сорок пять лет. Родился, вероятно, в Ленинграде.

— Опять ваши расследования, — пробормотал архивариус, но в его голосе не было осуждения. Он получал от консьержа не только деньги, но и редкое чувство собственной значимости. — Проходите в читальный зал. Сейчас принесу.

Семён Аркадьевич сел за скрипучий стол, покрытый зелёным сукном, и стал ждать. В помещении пахло пылью и старой бумагой. Этот запах был ему знаком и даже приятен. Он напоминал о том, что у всего есть своя история. И что любую историю можно найти, если знаешь, где искать.

Через полчаса Леонид Ефимович принёс тонкую папку.

— Есть такое. Верховцев Платон Петрович, тысяча девятьсот семьдесят восьмого года рождения, город Ленинград. Отец — Верховцев Пётр Аркадьевич, тысяча девятьсот пятьдесят первого года рождения. Мать — Верховцева Марина Викторовна, тысяча девятьсот пятьдесят шестого года рождения. Отец... — архивариус замолчал, пробежав глазами по справке. — Отец умер в тысяча девятьсот девяносто третьем году. Утонул. Несчастный случай на воде.

Семён Аркадьевич взял папку. Его руки не дрожали. Он пробежал глазами по строкам. Всё было так, как он и предполагал. Пётр Верховцев. Да, теперь он вспомнил. Смуглый, жилистый человек с вечной сигаретой в зубах. Они столкнулись тогда на почве... нет, не важно. Важно другое. Теперь у этого человека есть сын. И этот сын живёт в его доме.

— А что с матерью? — спросил консьерж, не поднимая глаз.

— Умерла в две тысячи пятом. Рак.

— Братья, сёстры?

— Есть сводная сестра по матери. Проживает в Выборге. В девичестве — Соколова, в замужестве — Исакова. Вера Викторовна.

Семён Аркадьевич сделал пометку в блокноте. Сестра. Возможно, она знает больше, чем брат. Или наоборот, меньше.

— Спасибо, Леонид Ефимович. Вы очень помогли.

— Всегда пожалуйста, — улыбнулся архивариус, не сводя глаз с конверта, который Семён Аркадьевич небрежно положил на край стола.

Выйдя из архива, Семён Аркадьевич сел в машину и задумался. Итак, противник — не фантом. У него есть прошлое, семья, возможно, цели. Он приехал не случайно. Он готовился. Вопрос в том, насколько глубоко он копнул. Если он знает о том, что произошло тридцать лет назад, значит, у него есть какой-то источник. Или доказательства. Или просто подозрения и жажда мести. Нужно выяснить это. Нужно подобраться ближе. А для этого потребуется всё его искусство.

Он вернулся домой к пяти часам вечера. В холле было тихо. На вахте сидела его сменщица, Валентина Петровна, полная женщина с громким голосом, работавшая по выходным и иногда по будням, когда Семёну Аркадьевичу нужно было отлучиться. Она пила чай и смотрела сериал на маленьком экране. Заметив консьержа, она поспешно выключила телевизор.

— Ой, Семён Аркадьевич, а я уж думала, вы не придёте! — затараторила она. — Тут такое было! Этот новый, из тридцать восьмой, такой наглый! Пришёл, начал указывать, где ему что ставить! А ещё спрашивал, где вы. Я сказала, что вы по делам. Он так странно посмотрел...

— Валентина Петровна, успокойтесь. Не нужно ничего ему рассказывать.

— Да я ничего и не рассказывала! — всплеснула руками женщина. — Я вообще стараюсь с ним не разговаривать. У него глаза страшные. Как у волка.

Консьерж кивнул. Он знал эти глаза. Он уже видел их сегодня.

Поднявшись к себе, он первым делом проверил почту. На его личный ящик, который знали лишь избранные, пришло письмо от Анны Сергеевны. Она писала, что согласилась на поездку в Мариинский, но боится оставлять Гектора. Семён Аркадьевич сел за стол и сочинил ответ от имени «фонда». Он подробно описал, что пансион для животных оборудован по последнему слову, что за Гектором будет наблюдать личный ветеринар, что собаку будут выгуливать три раза в день в парке. Всё было ложью. Но ложью во спасение.

Вечером он снова вышел во двор. Ему нужно было проветрить голову. Гроза, собиравшаяся весь день, наконец-то разразилась. Первые тяжёлые капли упали на асфальт, оставляя тёмные кляксы. Потом небо раскололось, и хлынул ливень. Консьерж встал под козырьком подъезда и смотрел, как вода потоками стекает по водосточным трубам. В этом был свой ритм, своя музыка.

— Любите грозу? — раздался голос за спиной.

Он обернулся. Платон Верховцев стоял в дверях, придерживая рукой большой чёрный зонт.

— Люблю, — ответил Семён Аркадьевич. — Она очищает воздух.

— Очищает, — согласился Платон. — Но после неё всегда всплывает то, что было скрыто. Размывает могилы, знаете ли. Вымывает из земли старые секреты.

Он усмехнулся, раскрыл зонт и шагнул под дождь. Сделав несколько шагов, он обернулся.

— Кстати, у вас отличный подвал. Я слышал, там есть старинная печь. И очень толстые стены. В таких подвалах хорошо прятать то, что не должны найти.

Семён Аркадьевич промолчал. Он смотрел, как Платон уходит по переулку, и капли дождя, ударяясь о зонт, разлетались в стороны, словно не хотели к нему прикасаться. Странная мысль. Но в тот момент она показалась очень точной.

Он вернулся в свой кабинет, сел за стол и зажёг старую лампу с зелёным абажуром. Свет лёг на шахматную доску, на позицию Алехина — Капабланки. Он долго смотрел на фигуры. Затем, очень медленно, взял белого слона и передвинул его через всё поле.

Это был ход, которого противник не ожидал. Ход, который выглядел как ошибка, но на самом деле открывал дорогу к победе.

Он встал, подошёл к шкафу, открыл тайник. Стальная коробка была на месте. Он достал её, открыл. Внутри, на бархате, лежал предмет, который он не доставал уже много лет. Маленький, плоский, остро заточенный. Хирургический скальпель.

Он не собирался его использовать. Пока. Но сам факт того, что он был рядом, придавал сил. Он напоминал о том, что Семён Аркадьевич Гольдин — не просто старик в ливрее. Он — человек, который однажды уже смог переступить черту. И если понадобится, сможет снова.

Хотя... Нет. Он тряхнул головой, отгоняя наваждение. Всё должно быть иначе. Тоньше. Умнее. Война должна закончиться не смертью, а бегством. Или крахом противника. Его нужно сломать, но не уничтожить. Показать, что связываться с этим домом — ошибка.

Он убрал коробку, сел в кресло и закрыл глаза. За окном гремел гром. Дождь хлестал по стёклам. А где-то наверху, на четвёртом этаже, в квартире номер тридцать восемь, горел свет. И в этом свете, как ему казалось, сидел человек, который ненавидел его всей душой. Человек, приехавший разрушить его мир. Но Семён Аркадьевич знал, что разрушить этот мир не так просто. Дом — это не просто стены. Дом — это люди. А люди, которых он защищал, были частью его. И он был частью их. Даже если они этого не осознавали.