Капитан М. – Хлебные крошки (страница 3)

В этом человеке проснулся не тот, кто всю жизнь месил тесто. Проснулся тот, кого жизнь научила выживать в местах, где хлеб не продают, а добывают. Годы службы в десантно-штурмовой бригаде не прошли даром. Он не рассказывал о них даже Любе. Город знал его как пекаря дядю Гришу. Но в глубине его души, под слоем муки и добродушия, спал солдат. Солдат, который помнил, как бесшумно ходить, как ломать кости противнику и как использовать окружающие предметы для достижения цели.

Он понял, что не будет звонить в полицию. Он не будет ждать, пока Дронов накопит материал для отписки. Он пойдёт сам. Но перед этим ему нужно было подготовиться. Он спрятал один из ножей в специальный карман на поясе, под толстовкой. Присмотрел в цеху несколько пустых мешков из-под муки. Мука... Пыль... Это знание пришло из армейской химии. Взрыв аэрозоля. Он знал, что делает.

Глава первая подошла к концу. Впереди была ночь. Ночь, когда пекарь Григорий Савельевич Бородин решил, что его район — это его дом. И он не отдаст его на поругание ни Дронову, ни тем, кто прятался за облупленными стенами особняка Сазонова.

За окном загорелась луна, вырвавшись из-за туч, и её холодный свет залил кухню, отразившись от клинка ножа, который лежал на столе. Григорий посмотрел на него, затем перевёл взгляд на часы. Четыре утра. Время замеса. Только теперь тесто было другим. Тесто его новой жизни должно было подняться на страхе и справедливости.

Глава 2. Своя разведка

Ночь тянулась долго, как остывающий жар в сводах старой печи. Григорий не спал. Он сидел на кухне в полной темноте, лишь изредка позволяя себе глотнуть уже давно остывшего чая. Перед ним на столе лежали два ножа, кусок кожи для правки лезвия и старый отцовский бинокль. Этого набора было бы достаточно, чтобы почувствовать себя нелепым участковым из дешёвого сериала, но Григорию было не до самокритики. Его мозг, привыкший за годы службы к составлению маршрутов и оценке угроз, работал сейчас с чёткостью пекарского таймера.

Он думал о том, что знает о доме Сазонова. Старый купеческий особняк, два этажа, цоколь, мансарда. С восточной стороны — глухая стена без окон, вплотную к ней — соседский забор. С севера — хозяйственные постройки, каретный сарай, превратившийся за десятилетия в обветшалый склад. Южная сторона выходила на улицу Вязов, к ней примыкал узкий палисадник, заросший сорняком. Западный фасад, тот, что был виден из окна пекарни, имел главный вход с облупившимися колоннами и боковую дверь для прислуги. От пекарни до входа в особняк через улицу было метров шестьдесят. Через арку можно было попасть во двор, где, очевидно, и находился основной трафик. Григорий мысленно выстраивал схему, перебирая в памяти каждый кусок стены, каждый заколоченный проём.

Он понимал, что действовать с наскока нельзя. Прежде чем лезть в пекло, нужно изучить повадки тех, кто сидит внутри. Нужно наладить наблюдение. Нужно понять, сколько их, когда они меняются, где у них слабые места. Для этого ему нужны были глаза. Свои глаза у него есть, но два глаза — мало, чтобы охватить весь периметр. Нужны ещё несколько человек из местных, которым можно доверять.

Первый кандидат — дворник Мурад. Человек незаметный, привыкший к пустым улицам, знающий каждый люк и каждую лазейку. Он не задаст лишних вопросов, если правильно его попросить. Второй — Павел Моисеевич, антиквар. Его лавка стоит на углу, окна второго этажа выходят ровно на то место, где останавливаются машины у дома Сазонова. Старик любопытен, но трусоват. Впрочем, если ему польстить и объяснить, что от него потребуется только смотреть, он может согласиться. Третий — Люба? Нет, Любу втягивать нельзя. Она хорошая женщина, но у неё лицо как открытая книга, и язык без костей. Если она узнает, через час об этом будет знать весь рынок. Нет.

Четвёртый — племянник Мурада, Рашид. Парень молодой, дерзкий, работает на автомойке. Григорий помнил, как он однажды вступился за старушку, у которой хулиганы вырвали сумку. Рашид тогда догнал вора, скрутил, но в полиции на него же и составили протокол за превышение самообороны. Пекарь тогда за него заступался. Парень благодарен. Пятый кандидат — Дмитрий Сергеевич, отставной военный хирург, живущий двумя кварталами дальше. Человек сложный, замкнутый, после смерти жены почти ни с кем не общается. Но он умеет молчать и умеет ждать. Григорий знал его ещё по Афгану, они служили в одной бригаде. С ним стоит поговорить отдельно, но это разговор не для улицы.

К четырём часам утра Григорий принял решение. Он не пойдёт в полицию, он пойдёт к людям. Но прежде, чем идти, нужно было закончить утреннюю выпечку. Хлеб — это его прикрытие, его ритуал и его душа. Без хлеба он превратится в безумца с ножом. А ему нужен порядок.

Он встал с тяжёлым вздохом, потянулся, чувствуя, как хрустят суставы. Быстро оделся, спустился в цех. Там было тепло и сухо. Он включил свет, но не все лампы, а только ту, что над рабочим столом. Остальное пространство должно было остаться в тени, чтобы со стороны улицы нельзя было понять, что хозяин уже на ногах. Григорий подошёл к заквасочной кадушке. Опара дышала, в неё вчера была добавлена свежая порция муки и воды. Он не боялся, что она перекисла — в такую сырую погоду процесс брожения шёл медленнее. Но он добавил в неё ещё немного тёплой воды и начал вымешивать.

Работа пошла своим чередом. Часть теста он поставил на простые подовые буханки, часть — на формовой ржаной, для которого ещё с вечера заварил солод. Влажный жар печи приятно обжигал лицо. Григорий двигался в привычном ритме, но в голове у него уже был готов план первого шага.

В шесть утра, когда первые лучи так и не пробились сквозь плотную облачность, а город всё ещё кутался в туман, Григорий вышел на улицу. Не через главный вход, а через чёрный, со стороны двора. Он обогнул свой дом, пересёк пустырь за сараями и вышел к гаражному кооперативу. Там, у крайнего кирпичного бокса с ржавой вывеской, он трижды негромко стукнул в створку ворот.

Через пару минут внутри что-то лязгнуло, и ворота приоткрылись ровно настолько, чтобы показать смуглое лицо Рашида. Он был без куртки, в накинутой на плечи телогрейке, но выглядел бодрым, словно и не спал.

— Дядя Гриша? — удивлённо прошептал парень, — Что-то случилось? Хлеб нужен?

— Хлеб будет позже, — так же тихо ответил пекарь. — Пусти, разговор есть.

Рашид оглянулся внутрь гаража, потом распахнул ворота. Внутри пахло машинным маслом и резиной. Вдоль стен стояли стеллажи с инструментами, в центре — старенькая «шестёрка», под которой был расстелен промасленный картон.

— Слушаю, — парень зевнул, потёр глаза. — Я просто ночью мотор перебирал, спать лёг под утро.

— У тебя бинокль есть? Или подзорная труба какая-нибудь от старшего поколения? — без предисловий спросил Григорий.

Рашид нахмурился, но потом усмехнулся.

— Есть монокуляр, для охоты. Только он не сильно мощный. А что?

— Дом Сазонова знаешь?

— Кто ж его не знает. Проклятое место. Туда пацаны с района ходили на спор, да перестали, говорят, там какая-то хрень творится.

— Вот именно. Мне нужно, чтобы ты последил за ним. Только так, чтобы тебя не видели. Есть укромное место?

Рашид смотрел на Григория с нарастающим любопытством. Он чувствовал, что дядя Гриша не шутит.

— С крыши автомойки видно всю улицу. Там есть технический выход, я ключ от него держу.

— Хорошо. Сегодня к девяти вечера будешь на крыше. И смотри в оба. Записывай время, когда подъезжают машины, сколько человек выходит, куда идут. Только в темноте. Днём туда не лезь.

— Дядя Гриша, а вы чего задумали? — Рашид прищурился.

— Помоги мне, и я тебе всё объясню. Потом. А пока просто делай, что говорю. И никому ни слова.

— Как на автомойке? — Рашид хмыкнул. — Могила.

Григорий вышел из гаража тем же путём. Он шёл через пустырь, оглядываясь по сторонам. Город просыпался медленно, но верно. Где-то залаяла собака, загремели мусорные баки. Пекарь вернулся в пекарню как раз в тот момент, когда Люба открывала входную дверь.

— Григорий Савельевич! — она всплеснула руками, увидев его со стороны чёрного входа. — Я уж думала, вы не выходили.

— Ходил до сарая за дровами для запаха, — соврал он. — Хочу сегодня дровяной жар сымитировать.

Люба недоверчиво покачала головой, но промолчала. Она знала, что у хозяина есть свои странности.

Работа в пекарне шла своим чередом. К десяти утра зал наполнился покупателями. Пахло сдобой, корицей, горячим маслом. Григорий сам стоял за прилавком, потому что Люба отпросилась на рынок за овощами. Он обслуживал людей, улыбался, кивал. Всё как всегда. Только взгляд его постоянно скользил мимо покупателей в окно, на ненавистный особняк.

Около одиннадцати в пекарню зашёл Павел Моисеевич. Он был в длинном, не по погоде, пальто с меховым воротником и в шляпе с обвисшими полями. В руках он нёс свёрток, обёрнутый в газету.

— Григорий, душа моя! — проскрипел антиквар, ставя свёрток на край прилавка. — Принёс вам подарок. От сердца.

Григорий развернул газету. Внутри была старинная жестяная банка из-под печенья с нарисованным на боку пастухом и коровой.

— Для чая? — улыбнулся он.

— Для совести, — Павел Моисеевич хитро подмигнул. — Вы вчера не досчитались в кассе мелочи, а это я утром у себя нашёл лишние пять рублей. Понял, что у вас разменялся и не забрал сдачу. Вот, принёс.