Капитан М. – Хлебные крошки (страница 5)

В семь утра на улице появился Мурад с метлой. Григорий вышел на крыльцо, звякнул колокольчиком, подозвал дворника.

— Мурад, подойди.

Тот неторопливо перешёл дорогу, держа метлу наперевес, как винтовку.

— Доброе утро, хозяин.

— Доброе. Ты вчера до скольки работал?

— До двенадцати. Потом сменился Юра.

— Юра — это тот молодой, который с наушниками?

— Да. Он до шести утра был. Говорил, всю ночь тишина. Только фургон туда-сюда проехал два раза.

Григорий прищурился.

— Фургон белый?

— Юра не разглядел. Он в той стороне прятался, у гаражей, когда дождь начинался. Говорит, свет в окнах горел, но тускло. А потом погас.

— Понятно. Ты сегодня до скольки?

— До обеда. Потом снова Юра заступает.

— Слушай меня внимательно. Ты в обед зайди сюда, я тебе пакет с булками оставлю. Но перед этим прогуляйся вдоль дома Сазонова. Только не пялься. Смотри, что изменилось: мусор, следы, провода, может, камера появилась. Всё запоминай.

Мурад кивнул, поправил на голове старую кепку.

— А если что-то серьёзное увижу?

— Тогда приди и скажи: «Григорий Савельевич, а у вас случайно нет чёрного хлеба с тмином?» Я пойму, что дело плохо.

— Хорошо. Только тмин — это примета к беде?

— Нет, просто мне так спокойнее.

Дворник ушёл, а Григорий вернулся в цех. Через час он уже вынимал из печи первые партии. Аромат свежего хлеба плыл по улице, как живой, окутывая прохожих. В восемь пришла Люба. Она была в платке, повязанном на манер старинного кокошника, и с новой помадой на губах. Григорий заметил, что она как-то чересчур бодро поздоровалась, но виду не подал.

— Григорий Савельевич, а правда, что у Сазоновых теперь кто-то живёт? — спросила она, протирая витрину изнутри.

— С чего ты взяла?

— Да бабки в очереди шепчутся. Мол, ночью туда машины ездят. И будто бы из подвала стоны слышны.

Григорий вытер руки, посмотрел на неё строго.

— Люба, ты женщина взрослая, глупости не повторяй. Стоны, машины... Мало ли кто технику ставит? Или кино снимают. Ты же знаешь, дом сдают под склады.

— Знаю, — Люба опустила глаза. — Но так страшно стало. Вчера вечером шла с рынка, а оттуда как будто плач ребёнка донёсся. Я аж замерла.

— Плач, — Григорий повторил тихо. — Может, кошка. Или ветер в трубах. Не придумывай.

Люба поджала губы, но промолчала. Она чувствовала, что хозяин что-то скрывает, но лезть в душу не решалась.

После полудня Григорий поднялся наверх, открыл окно настежь и вдохнул сырой воздух. Город жил своей обычной жизнью: где-то звенел трамвай, хлопала дверь подъезда, перекрикивались дети. Но для него всё это было декорацией. Он смотрел на особняк и видел не архитектуру, а карту будущего боя.

Снизу раздался звонок. Григорий спустился. На пороге стоял Павел Моисеевич с газетой под мышкой и чёрным портфелем.

— Григорий, голубчик, мне нужно с вами переговорить, но не здесь.

— Проходите на кухню, — пекарь распахнул дверь.

Они поднялись в квартиру. Павел Моисеевич снял шляпу, сел на жёсткий стул, положил портфель на колени.

— Я сделал то, что вы просили. Записал всё, что видел из окна прошлой ночью. Вот.

Он извлёк из портфеля сложенный лист бумаги, исписанный убористым почерком.

Григорий развернул его. Записи были аккуратны, как аптечный рецепт.

«23:10 — к дому подъехал легковой автомобиль, тёмный, марку не разобрал. Вышел водитель, открыл ворота. Автомобиль загнали во двор. Свет в окнах второго этажа погас.

00:45 — из боковой двери вынесли два предмета, похожих на дорожные сумки. Погрузили в багажник.

01:30 — во дворе появился третий человек. Пошёл к каретному сараю, светил фонариком.

02:15 — из дома вывели женщину. Она была в длинном плаще, на голове капюшон. Шла с трудом, её поддерживали двое. Усадили в машину, которая к тому времени уже стояла у ворот. Машина уехала с выключенными фарами.

03:05 — свет на первом этаже зажёгся на короткое время. Затем снова тьма.

04:40 — к дому подошёл человек с рюкзаком. Постоял у ворот, ушёл в сторону пустыря».

Григорий дочитал, поднял глаза.

— Вы уверены, что это была женщина?

— Уверен. Она пошатнулась, когда выходила. Её буквально волокли. — Павел Моисеевич перекрестился. — Я не спал до утра, всё думал: кто она? Откуда?

— Теперь это не важно. Важно, что они вывозят людей не только ночью, но и под утро. Значит, график нестабилен. И они нервничают.

— Это плохо?

— Это значит, что они могут уйти в любой момент. И мы должны успеть.

Павел Моисеевич вздохнул, поправил воротник пальто.

— Григорий, я не хочу вам мешать, но подумайте ещё раз. Вы один против целой банды. Что вы сможете?

— Я не один. И я умею ждать.

Антиквар покачал головой, но спорить не стал. Он достал из кармана маленький свёрток, положил на стол.

— Это старинный отмычечный набор. Мой отец был часовщиком, умел открывать любые замки. Я вам дарю. Пригодится.

Григорий развернул свёрток. Внутри лежали несколько крючков, тонких пластин и изогнутых щупов.

— Спасибо. Это бесценный подарок.

— Не благодарите. Лучше вернитесь живым.

Когда Павел Моисеевич ушёл, Григорий внимательно осмотрел набор. Инструменты были в отличном состоянии, хоть и старые. Он спрятал их в карман куртки.

В четыре часа дня он вышел из дома и направился к гаражному кооперативу. У ворот его встретил Рашид. Парень был одет в чистый спортивный костюм, но глаза красные от недосыпа.

— Дядя Гриша, я после ночной смены спал пару часов. Сейчас опять на крышу?

— Нет. Отдыхай. Ночью тебе понадобятся силы. Я пойду сам.

— Один? — Рашид нахмурился. — Вы что, не доверяете?

— Доверяю. Но мне нужно, чтобы сегодня ты сидел дома. Если со мной что-то случится, ты будешь тем, кто поднимет шум. Не раньше. Но и не позже. Понял?

— Понял. А что мне делать, если вы не вернётесь к утру?

— Тогда позвонишь Дмитрию Сергеевичу. Номер я тебе скину. И скажешь ему: «Пекарь не вышел к завтраку». Он поймёт.

Рашид сжал челюсти, но кивнул.