Капитан М. – Хлебные крошки (страница 6)

— Будьте осторожны, дядя Гриша.

— Буду.

Григорий вернулся в пекарню, запер дверь изнутри. До ночи оставалось несколько часов. Он поднялся наверх, разложил на кровати всё, что подготовил. Тёмная одежда, которая не сковывает движений. Лёгкие ботинки с рифлёной подошвой. Перчатки без пальцев. Баллончик с перцовым экстрактом. Два пистолета, патроны. Два ножа: один — на поясе, второй — в рукаве. Отмычки. Моток верёвки. Фонарик с красным светофильтром. И главное — мешок муки. Не простой, а специально высушенной, мелкого помола. В замкнутом пространстве подвала такая мука, распылённая в воздухе, может стать страшным оружием.

Он проверил, как открывается баллончик, как вынимается нож из рукава, как пистолет ложится в ладонь. Движения были отточены до автоматизма. Он тренировался не ради бравады, а чтобы в момент опасности тело сработало быстрее, чем страх.

Когда солнце село, Григорий поужинал всухомятку: кусок хлеба, ломтик сыра, пара яблок. Запил крепким чаем. Вкус хлеба был особенным — он чувствовал каждую пору, каждый солод. Может, последний раз.

Он выждал до половины двенадцатого. Улица затихла. Фонари горели тускло, воздух наполнился влагой. Григорий спустился по чёрной лестнице, вышел во двор. Тёмная фигура скользнула между сараями, перебежала пустырь, остановилась у ржавого контейнера. Отсюда до каретного сарая было метров тридцать. Сарай стоял вплотную к забору, его дверь смотрела на пустырь.

Григорий подошёл вплотную. Дверь была заперта на висячий замок, но петли держались на старых гвоздях, которые от сырости подгнили. Он вынул из рукава узкий нож, поддел одну петлю, надавил. Дерево заскрипело, но поддалось. Вторая петля вышла из косяка с глухим хлопком. Дверь открылась.

Внутри сарая пахло прелой соломой и машинным маслом. Григорий включил красный фонарик, осмотрел пол. Следы шин, окурки, обрывки верёвки. У дальней стены — прикрытый брезентом лаз. Он подошёл, откинул брезент. Вниз вели пять ступеней, выложенных из кирпича. Пахнуло холодом и затхлостью.

Григорий прислушался. Тишина. Только капли дождя застучали по крыше сарая. Он проверил нож, сжал рукоятку пистолета. Затем шагнул вниз, в темноту.

Ступени закончились, под ногами оказался земляной пол. Ход был узким, не больше метра в ширину. Григорию пришлось пригнуться. Он шёл медленно, касаясь рукой стены. Пахло сыростью, грибком и чем-то ещё — сладковатым, тошнотворным. Этот запах он не мог спутать ни с чем. Запах страха. Запах пота и разложения.

Через несколько метров ход упёрся в старую деревянную дверь. Она была приоткрыта. Григорий остановился, задержал дыхание. Из-за двери не доносилось ни звука. Он толкнул её носком ботинка. Петли скрипнули. В лицо пахнуло застоявшимся воздухом подвала.

Он вошёл. Красный луч фонаря выхватил из темноты сводчатый потолок, покрытый паутиной, ряды полок вдоль стен, какие-то ящики. У дальней стены стояли две металлические клетки. Пустые. Но на полу перед ними — тёмные пятна, похожие на засохшую кровь. И обрывок женского платка.

Григорий сжал зубы. Теперь сомнений не оставалось. Это место пропитано злом. И он пришёл, чтобы выжечь его.

В следующую секунду где-то наверху хлопнула дверь, и раздались шаги. Григорий погасил фонарь и слился с темнотой.

Глава 3. В логове зверя

Темнота подвала была не просто отсутствием света — она была плотной, вязкой, как холодный кисель, пропитанный запахом сырости и застарелого ужаса. Григорий вжался спиной в шершавую кирпичную кладку, чувствуя, как холод проникает сквозь куртку и рубашку, как пот выступает на лбу, хотя в подвале было отнюдь не жарко. Сердце билось редко, но сильно, отдаваясь в висках. Он заставил себя дышать ртом — медленно, бесшумно, как учили в учебке перед ночным выходом. Воздух со свистом проходил сквозь сжатые зубы, но этот звук тонул в глухой тишине, нарушаемой лишь шагами наверху.

Шаги были тяжёлыми, неровными. Кто-то спускался по лестнице, ведущей с первого этажа в подвал. Доски под ногами незнакомца жалобно прогибались, издавая протяжный скрип, от которого у Григория напрягались мышцы спины. Он медленно, одними пальцами, расстегнул карман на поясе, где лежал баллончик с перцовым экстрактом. Второй рукой он сжимал рукоятку ножа — того самого, с широким лезвием, которым ещё утром нарезал багеты. Сейчас этот инструмент был заточен до звериной остроты.

— Говорю тебе, я слышал скрип, — раздался голос. Молодой, но уже прокуренный, с ленцой. — Прямо из подвала.

— Крысы, — ответил второй, постарше, с хрипотцой. — Ты как баба реагируешь. Крысы тут жирные, с кошку размером. Жрут объедки.

— Какие, к чёрту, объедки? Мы сюда третий день не заносили ничего жрачного. Товар не в счёт.

Григорий затаил дыхание. Слово «товар» ударило по нервам. Значит, он был прав. Это не наркотики, не оружие. Товар — это люди.

— Товар не жрёт, — отозвался старший. — Он лежит и молчит, если правильно обработан.

— Ну да, только после твоих уколов они двое суток как варёные. А тот, что в клетке, всё равно мычит. Может, заткнуть его?

— Не трогай. Пусть мычит. Скоро приедет хозяин, заберёт. Нам главное — дотянуть до послезавтра, а там и след простынет.

Григорий прикрыл глаза, чтобы обострить слух. Голоса приближались. Теперь он слышал, как ступают двое. Один — грузный, шаркающий, второй — лёгкий, пружинящий. Они спускались в подвал медленно, подсвечивая себе фонарями. Белые лучи резали тьму, выхватывая из мрака то ржавую бочку, то груду тряпья, то край клетки.

Пекарь понимал: ещё пара шагов — и свет упадёт на него. Он был прижат к стене за деревянными стеллажами, заваленными пустыми ящиками, но укрытие это было ненадёжным. Луч скользнул по полу, по его левому ботинку, и замер.

Григорий замер вместе с ним. Не дыша, не двигаясь, сливаясь с тенью. Рука с ножом окаменела. Он был готов к броску, но ждал. Ждать было привычно. Хлеб учит терпению.

— Смотри, — прошептал молодой. — У стены что-то шевелится.

— Где?

— Вон, за стеллажом. Как будто тень.

Луч фонарика дрогнул, поднялся выше, упёрся в потолок. Григорий использовал это мгновение. Он медленно, на одних мышцах, сдвинулся в сторону, за большую деревянную бочку, стоящую на поддоне. Бочка была пустой, но тяжёлой. Она прикрыла его почти полностью.

Шаги возобновились. Теперь они были совсем рядом. Григорий слышал их дыхание, чувствовал запах табака и дешёвого одеколона. Один из визитёров остановился в трёх шагах. Луч его фонаря снова прошёлся по подвалу, на мгновение осветив дверь подземного хода. Григорий похолодел: дверь осталась приоткрытой ровно на ширину ладони. Он забыл её закрыть.

— А это ещё что? — голос старшего стал жёстким. — Витёк, глянь. Дверь в старый ход открыта.

— Так её никто и не запирал. Сама рассохлась.

— Я вчера проверял — была закрыта. Стояла впритык. А теперь щель.

Пауза. Потом молодой сделал несколько шагов к двери. Григорий слышал, как хрустят под его ногами мелкие камешки, как он дышит ртом. Затем луч фонаря упёрся в тёмный проём.

— Там никого. Может, от сквозняка.

— Сквозняка в подвале не бывает, придурок. Проверь дальше.

Григорий понял: сейчас его найдут. Прятаться больше нельзя. Надо действовать на опережение. Он крепче сжал баллончик, поднялся из-за бочки. Движение было резким, но бесшумным, как взмах ножа.

Первым его заметил молодой. Он стоял вполоборота, опустив фонарь. Григорий рванулся вперёд, сократил дистанцию в два длинных шага и выбросил руку с баллончиком прямо в лицо. Струя едкого аэрозоля ударила в глаза и рот. Бандит взвыл, выронил фонарь, схватился за лицо. Пекарь не остановился. Он перехватил нож обратным хватом и нанёс короткий, точный удар в печень. Тело парня согнулось пополам, из горла вырвался сдавленный хрип. Григорий оттолкнул его в сторону, как мешок, и развернулся ко второму.

Старший уже выхватил что-то из-за пояса. В тусклом свете упавшего фонаря блеснуло лезвие. Завязалась схватка. Противник был крупным, тяжёлым, но двигался резко, по-уличному, без лишних финтов. Он ударил снизу вверх, целя в живот. Григорий встретил удар предплечьем, одновременно сокращая дистанцию. Лезвие скользнуло по кожаной манжете куртки, не задев кожи. Пекарь, используя силу инерции, захватил запястье врага и рванул на себя. Бандит потерял равновесие, но тут же попытался провести подсечку. Григорий был готов: прыгнул в сторону, уходя от ноги, и ребром ладони ударил по локтевому сгибу руки, державшей нож. Хруст. Дикий крик. Нож выпал, звякнув о каменный пол.

Но бандит был живуч. Он, не обращая внимания на сломанную руку, бросился на Григория всем телом, как разъярённый бык. Пекарь не успел уклониться полностью — они вместе рухнули на ящики. Дерево затрещало. Григорий почувствовал, как чужие пальцы впились ему в горло. Воздух перекрыло. Он попытался сбросить противника, но тот навалился всей массой. В глазах поплыли красные круги.

Тогда Григорий сделал единственное, что мог: он нашарил рукой у пояса второй нож — узкий, серповидный, для тонкой нарезки. Остриё вошло в бок нападавшего, прямо под рёбра. Враг захрипел, пальцы на горле ослабли. Григорий столкнул его с себя, перекатился, поднялся. Бандит завалился на спину, зажимая рану. Из-под ладони толчками выходила тёмная кровь.

Григорий не стал добивать. Он перевёл дыхание, огляделся. Молодой лежал без сознания. Старший стонал, но уже не представлял угрозы. Однако шум борьбы наверняка услышали. Нужно было уходить, и как можно быстрее.