Капитан М. – Хлебные крошки (страница 2)

Со стороны проспекта послышался шум подметаемой мостовой. Это дворник Мурад, старый таджик в оранжевом жилете, начинал свой обход. Григорий дождался, когда тот подойдёт ближе.

— Мурад! — окликнул он, и голос его прозвучал хрипло после долгого молчания. — Здорово.

— Здравствуй, Григорий Савельевич, — дворник приподнял кепку, открыв седой висок. — Доброе утро. Хлеб уже готов? Пахнет на всю улицу, как в раю.

— Готовь тару, — кивнул пекарь. — Слушай, вопрос к тебе. Ты ночью ничего странного не видел? Ты же выходишь в четыре.

Мурад перестал мести и навалился на черенок метлы, посмотрев на заброшенный дом. Его тёмное морщинистое лицо было спокойно, но взгляд стал цепким.

— Странного много, хозяин. У нас район тихий, но ночью, как стемнеет, у Сазоновского дома фуры иногда стоят. Редко, но бывает. Я раньше не смотрел. Моё дело — асфальт. Но сегодня слышал, как что-то тяжелое таскали. Думал, металл воруют. Бывает, что бездомные приходят.

— Это не бездомные, Мурад, — Григорий посмотрел под ноги, на мокрый асфальт. — Ты видел лица?

— Нет. Бог миловал. Я, когда слышу плохое, иду мести другую сторону улицы. Жизнь спокойнее, хозяин.

— Спокойнее, да не всегда, — Григорий снова поднял глаза на дом. — Будь внимательнее. И не лезь туда.

Мурад снова приподнял кепку, показывая, что услышал, и продолжил свой путь, выписывая метлой дуги на мокром тротуаре. Григорий вернулся в пекарню. Спина его, несмотря на усталость, оставалась прямой.

Он попытался заняться сдобой. Достал ледяное масло, принялся рубить его с мукой для круассанов. Нож глухо стучал о столешницу. Куски масла хрустели, впитывая муку. Но мысль о том, что происходит в доме напротив, жгла затылок. Он посмотрел на часы. Шесть утра. Полицейский участок откроется в девять. Но он знал своего участкового — старшего лейтенанта Дронова. Тот был человеком ленивым и, по слухам, любящим брать конверты. Идти к нему с рассказом о клетках в заброшенном доме — всё равно что плевать против ветра. Поверят ли ему? Скорее всего, поднимут на смех. Пекарь, который слишком много смотрит телевизор. Мигранты? Стройматериалы? Наркотики? Да кто его знает. Но он сам знал, что видел. И он никогда не ошивался в физиологии страха. Человек, который так прячется и носит такие тяжести, не занимается благотворительностью.

В семь утра пришла продавщица Люба. Полная женщина с добрым лицом и громким голосом. Она вплыла в пекарню, внося с собой запах уличной сырости и дешёвых цветочных духов. Григорий молча кивнул ей, продолжая работать. Люба знала, что хозяин не любит болтовню в цеху. Она начала готовить витрину: расставлять лотки, подметать пыль, которая, как ей казалось, вечно сыпалась с потолка. Она была хорошей работницей, но сегодня её жужжание раздражало Григория. Ему нужно было подумать.

К девяти утра у пекарни уже собралась небольшая очередь. Пенсионерки в платках, мамы с колясками, студенты, спешащие на учёбу. Район просыпался. Григорий иногда выходил в торговый зал, чтобы помочь Любе, когда наплыв покупателей был особенно велик. Он любил смотреть на лица людей, когда они получали тёплый хлеб. Это давало ему ощущение значимости своего дела. Но сегодня, упаковывая буханку старушке с трясущимися руками, он поймал себя на том, что смотрит не на неё, а на окна особняка напротив.

Теперь, при свете дня, дом выглядел просто старым и жалким. Никакой мистики. Облупившаяся краска, ржавые решётки на окнах первого этажа, кривой фонарь. Но Григорий уже не мог смотреть на него прежними глазами. Внутри у него поселилось холодное знание, похожее на ледяную глыбу.

К полудню, когда основная торговля спала, он поднялся к себе в квартиру. Сел на кухне у окна, поставил перед собой стакан с крепким чаем и стал смотреть на улицу. Он видел, как дворник Мурад переходит дорогу, толкая тележку с песком. Как мальчишки из соседнего двора играют в футбол. Как пожилой антиквар из лавки на углу, Павел Моисеевич, вывешивает на тротуар старый шкаф. Идиллия. Но идиллия была обманчива, как глянец на засохшем пирожном.

Григорий достал из ящика стола старый, потёртый бинокль. Этот бинокль был ещё отца, любителя голубиной охоты. Григорий никогда не использовал его для праздного любопытства. Но сейчас он не мог сидеть сложа руки. Настроив фокус, он начал методично осматривать фасад дома напротив. Заколоченные окна, остатки лепнины, карнизы. На уровне второго этажа одно из окон было прикрыто не досками, а куском фанеры, которая не вплотную прилегала к раме. Внутри, в глубине комнаты, он заметил нечто похожее на строительные леса или стеллажи. Металлические стеллажи, стоящие ровными рядами. На них что-то тускло блестело. Это был свет, отражённый от телевизионной антенны или от чего-то ещё. Блеск был холодным, стальным.

Он отложил бинокль. Руки не дрожали. Они были спокойны, как в тот момент, когда он делал первый надрез на заготовке для багета. Внутри него что-то щёлкнуло. Он понял, что если сейчас пойдёт в полицию и даже если его выслушают, то всё закончится формальной отпиской. Если же он промолчит, его глаза будут продолжать видеть эти клетки вечно.

Григорий не был супергероем. Он был немолодым человеком со своими болячками, со скромным бизнесом и спокойной жизнью. Но он жил по принципу: если в твоём доме завелись крысы, не жди, пока приедет дератизация. Трави сам, если есть силы.

Внизу снова звякнул колокольчик. Кто-то вошёл в пекарню. Григорий убрал бинокль в стол и спустился вниз, чтобы помочь Любе с покупателем, но, проходя через цех, он услышал обрывок разговора.

— ... прямо на моих глазах, — голос был женский, испуганный. — Я думала, труба упала, а это просто ящик уронили.

Григорий вышел в зал. У прилавка стояла худая женщина с кошёлкой. Люба, слушая её, покачала головой.

— Здравствуйте, — Григорий встал за прилавок. — Что-то случилось?

— Да что случится-то? — женщина всплеснула руками. — В доме напротив опять эти чёрные ходят. Уже седую неделю. Ночью таскают чего-то, днём хоронятся. Я на лавочке у третьего подъезда сидела, а из-за их забора как бабахнет! Я думала, автобус бибикнул. А это у них ворота отъехали, и ящик выпал. Они его тягали вчетвером, я смотрела. Чуть не поссорились.

— Что за ящик? — Григорий наклонился вперёд, и в его голосе было нечто такое, от чего Люба перестала раскладывать булочки и посмотрела на хозяина с удивлением.

— Деревянный, длинный. Похож на гроб, прости господи, — женщина перекрестилась. — Но не гроб, а тяжёлый, с ручками по бокам. И руки у них чёрные.

— Наши? Русские? — уточнил Григорий.

— Разве поймёшь? Они все в масках, как в ковид. Только глазища видно. Скалятся, окаянные.

Женщина купила батон, ещё раз оглянулась на дверь и ушла. А Григорий остался стоять, уперев руки в прилавок. Люба посмотрела на него с плохо скрытой тревогой.

— Григорий Савельевич, да что вы как не свой? Уж не случилось ли чего с вами?

— Случилось, Люба, — он вытер руки о передник, хотя они были сухими. — Ты сегодня пораньше закройся. И Шурику позвони, который хлеб в ларьки развозит. Пусть приедет послезавтра, у нас форс-мажор.

— Какой форс-мажор? — испугалась Люба.

— Технический, — коротко отрезал Григорий. — Печь буду чистить.

Он знал, что она почувствует ложь, но ему нужно было побыть одному и спокойно всё обдумать. Люба, поняв, что дальнейшие расспросы бесполезны, вернулась к витрине, поджав губы.

Григорий вышел на крыльцо. День разгорался, но солнце так и не показалось. Небо было затянуто ровным слоем облаков, висевших низко над крышами, как прессованная вата. Он сел на деревянную скамейку у входа, ту самую, где летом собирались старухи, и посмотрел на дом напротив. Теперь он уже не был для него просто архитектурным уродством. Это была берлога зверя. И зверь обосновался в его, Григорьевом, районе.

Он вспомнил события двухлетней давности. Тогда в новостях трубили о пропавшей студентке. Девушка ехала на ночном автобусе и исчезла. Поиски ничего не дали. Её мать до сих пор ходила по вечерам вдоль дороги с фотографией дочери. Григорий всегда совал ей в руку тёплый багет бесплатно. Такие же объявления висели в соседнем квартале. Гастарбайтеры, которых нанимали на стройку, тоже жаловались, что пропадают люди. Кто-то списывал на полицию, кто-то на то, что работяги уходят в соседние города. Но если подумать, если сопоставить факты... Григорий сжал кулак так, что хрустнули пальцы.

Вечером, когда стало смеркаться, он не включал свет в своей комнате. Он снова стоял у окна с биноклем. Тьма сгущалась медленно, как сироп. Фонари на улице зажглись тусклым оранжевым светом. Григорий ждал.

Без десяти десять из-за угла вынырнул чёрный микроавтобус. Он ехал с погашенными фарами, нарушая все мыслимые правила. Машина подъехала к воротам заброшенного дома и остановилась. Григорий напряг зрение. Из кабины вышел человек в тёмной куртке. Он открыл ворота, и микроавтобус задом въехал во двор. Пекарь перевёл бинокль на второй этаж. Сквозь щель в фанере мелькнул слабый полусвет. Они там не одни. Это точно не случайное убежище бомжей. Это организованная работа. Логистика. Маршрутизация. Эти люди знают, что делают.

Григорий опустил бинокль. В комнате было тихо, только на кухне капал кран, отсчитывая секунды. Пекарь подошёл к шкафу и достал с самой верхней полки старый, обтянутый кожей несессер. Внутри лежали его личные инструменты. Два ножа для хлеба из дамасской стали, идеально сбалансированные. Острый как бритва серповидный клинок для срезания теста с чана. Небольшой топорик для угля, заточенный до остроты опасного оружия. Григорий сел на стул, положил несессер перед собой и начал методично, не торопясь, точить и без того острые лезвия на куске кожи. Движения его были гипнотическими.