Камиль Фламмарион – Смерть и её тайна: До смерти (страница 7)

Как могли столь выдающиеся мыслители, как Конт, Литтре, Бертло, воображать, будто реальность ограничена кругом наших чувственных впечатлений, таких скудных и несовершенных? Рыба вполне могла бы поверить, что вне воды ничего не существует; собака, создавая классификацию собачьих чувственных впечатлений, распределила бы их по запахам, а не по зрительным образам, как это сделал бы человек; почтовый голубь особенно полагался бы на чувство направления, муравей — на осязание своих усиков и так далее.

Дух главенствует над телом; атомы не управляют, ими управляют. То же самое рассуждение можно применить и ко всей Вселенной, к мирам, тяготеющим в пространстве, к растениям и животным. Формируется лист на дереве, формируется яйцо, из которого вылупляется птенец. Само это созидание по своей природе интеллектуально.

Вселенский дух присутствует во всем, он наполняет мир, причем без всякого участия мозга. Невозможно анализировать механизм глаза и зрения, уха и слуха, не придя к выводу, что органы зрения и слуха были сконструированы разумно. К такому же заключению, опираясь на еще более веские доказательства, можно прийти и при анализе оплодотворения растения, животного или человека. Постепенное развитие оплодотворенной человеческой яйцеклетки, роль плаценты, жизнь эмбриона и плода, сотворение маленького существа в утробе матери, органическая трансформация женщины, образование молока, рождение ребенка, его вскармливание, физическое и психическое развитие дитя — все это неопровержимые проявления разумной, направляющей силы, которая всё организует и управляет мельчайшими молекулами с таким же совершенным порядком, с каким она управляет планетами и звездами в необъятных небесах. И дух этот исходит не из мозга. Истинно сказано: если Бог создал человека по Своему образу, то человек отплатил Ему той же монетой. Если бы майские жуки вообразили себе творца, они сделали бы его огромным майским жуком. Антропоморфного Бога евреев, христиан, мусульман и буддистов никогда не существовало. Бог-Отец, Иегова и Юпитер — это лишь символические слова.

Если с точки зрения физиологии процесс размножения устроен превосходно, то с точки зрения материнства он далек от совершенства. К чему столько страданий? К чему эти ужасающие предродовые муки? Церковь видит в них наказание за грех Евы. Какая нелепость! Существовали ли Адам и Ева вообще? Разве самки животных не страдают? Природа не обращает никакого внимания ни на периоды женских страданий, ни на жестокость самих родов; она, несомненно, лишена чувствительности: «добрый Бог» не нежен со своим творением. Он даже не гуманен, и сестры милосердия добрее Его. Какая же это дилемма! Мы не понимаем Бога: все факты указывают на это. Что же это доказывает? Нашу собственную духовную неполноценность.

Неоспоримо, что дух, разум и ментальный порядок присутствуют во всем. Экспериментальная наука заходит в тупик, когда учит, что все явления Вселенной сводятся, в конечном счете, к дуализму материи и движения или даже к монизму материи и ее свойств. В естественной истории, ботанике, физиологии животных, антропологии можно наблюдать элемент, отличный от материи и движения: это Жизнь. Разве физиолог Клод Бернар не показал нам, что жизнь не является продуктом материальных молекул? Более того, Вселенная открывается нам как динамизм, поскольку движение присуще самим атомам, и этот динамизм не ограничивается материальным порядком, так как он организует все — и вещи, и личности4[1].

Вместе с психологом Бергсоном мы можем сказать, что доктрина, считающая мысль функцией мозга или усматривающая параллель, эквивалентность между работой мозга и работой мысли, совершенно несостоятельна. Нам говорят, что воспоминания хранятся там, накапливаясь в мозгу в виде модификации, отпечатавшейся на той или иной группе анатомических элементов: и если они стираются из нашей памяти, то лишь потому, что анатомические элементы, в которых они заложены, были повреждены или разрушены. Впечатления, производимые внешними объектами, якобы существуют в мозге так же, как на светочувствительной пластинке или фотографической пленке. Подобные сравнения на самом деле весьма поверхностны; например, если бы зрительный образ объекта был отпечатком, оставленным этим объектом на мозге, то это было бы не одно воспоминание об объекте — их были бы тысячи, миллионы; ведь самый простой и статичный предмет меняет свою форму, размеры и оттенки цвета в зависимости от точки наблюдения. Если только я не обреку себя на абсолютную неподвижность при наблюдении, если мой глаз не останется совершенно недвижным в глазнице, на моей сетчатке один за другим отпечатаются и передадутся в мозг бесчисленные образы, которые невозможно наложить один на другой. А что произошло бы, если бы речь шла о зрительном образе человека, чья физиономия меняется, чье тело движется, чья одежда и окружение различаются каждый раз, когда вы его видите? И все же нельзя отрицать, что наше сознание хранит в резерве единый — или почти единый — неизменный образ предмета или человека, что служит очевидным доказательством того, что здесь произошло нечто совершенно иное, нежели простая механическая регистрация. То же самое можно сказать и о слуховых воспоминаниях. Одно и то же слово, произнесенное разными людьми или одним и тем же человеком в разные моменты времени, в разных фразах, создает звуковые образы, которые ни в коем случае не являются абсолютно идентичными. Как можно сравнивать память с фонографом? Одного этого соображения было бы достаточно, чтобы поставить под сомнение теорию, которая приписывает ослабление памяти на слова повреждению или разрушению самих воспоминаний, автоматически записанных поверхностью мозга.

Но давайте посмотрим, согласно тому же автору, что происходит при подобных недугах.

В тех случаях, когда поражение мозга серьезно и память на слова сильно нарушена, иногда случается так, что более или менее сильное возбуждение, например, глубокое потрясение, внезапно возвращает воспоминание, казавшееся потерянным навсегда. Разве это было бы возможно, если бы воспоминание физически находилось в мозговом веществе, которое теперь повреждено или разрушено? Гораздо чаще все происходит так, словно мозг служит инструментом для вызова воспоминаний, а не для их хранения. Страдающий афазией становится неспособным найти нужное ему слово: он словно ходит вокруг да около, и ему не хватает сил «ухватить» нужный звук; а ведь в психологии внешним признаком силы всегда является точность. Однако память, по-видимому, по-прежнему на месте, и порой, когда больной заменяет перифразом слово, которое, как он считал, исчезло, он умудряется вставить в свое объяснение и само это слово.

Давайте теперь рассмотрим, что происходит при прогрессирующей афазии, то есть когда трудности со вспоминанием слов неуклонно возрастают. В таких случаях слова, как правило, исчезают в строгом порядке, как если бы болезнь была хорошо знакома с грамматикой. Прежде всего забываются имена собственные, затем нарицательные существительные, за ними следуют прилагательные и, наконец, глаголы — словно они лежат слоями, друг над другом, и болезнь поражает эти слои последовательно. Да, но этот недуг может проистекать из самых разных причин, принимать разнообразные формы, возникать в какой-то одной точке пораженной области мозга и прогрессировать в любом направлении. При этом порядок, в котором исчезают различные воспоминания, остается неизменным. Разве это было бы возможно, если бы болезнь атаковала сами воспоминания?

Если память не хранится в мозге, то где же она сберегается? Если на то пошло, имеет ли вопрос «где» хоть какое-то значение, когда мы говорим о чем-то ином, нежели физическое тело? Фотопластинки хранятся в коробке, фонографические валики — на полках, но с какой стати воспоминаниям, которые не являются видимыми, осязаемыми вещами, нуждаться во вместилище, и как они вообще могли бы его иметь? Разве эти воспоминания находятся где-либо еще, кроме как в духе? Но человеческий дух есть само сознание, а сознание — это прежде всего память5[1].

Мы можем сказать здесь, вслед за выдающимся мыслителем, что все происходит так, словно дух просто использует тело. В таком случае у нас нет причин предполагать, что тело и дух неразрывно связаны друг с другом.

Вот мозг, который трудится; вот сознание, которое чувствует, мыслит и желает. Если бы работа мозга соответствовала всей полноте сознания, если бы между церебральным и ментальным существовала некая эквивалентность, то сознание могло бы разделить судьбу мозга, и смерть стала бы концом всего: по крайней мере, опыт не мог бы доказать обратного, и философии, утверждающей наше выживание после смерти, пришлось бы базировать свои тезисы на метафизических построениях — фундаменте, как правило, шатком! Но если ментальная жизнь превосходит жизнь физическую, если мозг ограничивается лишь тем, что переводит в действия и движения малую часть того, что происходит в нашем сознании, тогда жизнь после смерти становится настолько вероятной, что бремя доказательства ложится на того, кто это отрицает, а не на того, кто утверждает. Ибо единственная веская причина допустить угасание сознания после смерти состоит в том, что мы видим распад тела, но эта причина утрачивает свою силу, если опытом установлен факт, что сознание хотя бы частично независимо от него.