Камиль Фламмарион – Смерть и её тайна: До смерти (страница 4)

Чувство — это не ничтожно малая величина, не равная нулю; оно имеет свой научный коэффициент.

Два уже приведенных письма — это часть серии, которую я начал собирать давным-давно и с которой мои читатели уже знакомы. Количество писем, полученных, зарегистрированных и включенных в эту коллекцию документов, наблюдений, исследований и вопросов, возникших с начала изысканий в 1899 году (см. мою работу «Неведомое и психические проблемы», стр. 90), достигло цифры 4106, к которой следует прибавить еще около 500 писем, дошедших до меня до начала расследования.

Я мог бы привести здесь сотни других, очень похожих на два предыдущих. Вот одно, которое может показаться поразительным, в другом отношении, не одному читателю. Это горячая мольба, присланная мне из Ла-Рошели 15 августа 1904 года. Она несколько резка, но я привожу ее полностью, как и остальные.

Мой старший брат!

Оба моих глаза поражены катарактой, но, тем не менее, я должен написать Вам. Я скептик, закоренелый насмешник, но я должен во что-то верить. Ужасная, непоправимая катастрофа только что разрушила жизни четырех человек. Моя дочь, чье очарование, простота и веселость в 1902 году приводили в восторг весь Рошфор, начиная с матерей тех девушек, что были ее соперницами, только что отправилась в сумасшедший дом в Ньоре, где она и прозябает в ожидании конца. Это были полтора года агонии для нее, мученицы, и для ее бедной матери, возившей ее в Париж, в Бордо, в Сожон, где амбициозные специалисты продемонстрировали полнейшее бессилие своей мнимой науки, — агония и для меня, оставшегося здесь в одиночестве, и для моего сына, жертв той же самой катастрофы. Меня преследует мысль о самоубийстве. В мозгу стучит рефрен: «Твоя дочь сошла с ума!», и я думаю о всеобщем несчастье, о том грандиозном обмане, которым является жизнь для подавляющего большинства людей. Мы несем в себе от рождения пороки наших предков. Что может статься с нашей личностью, парализованной, увязшей в плотской магме? Эта магма, игрой своих молекул, примером родительского воспитания, навязанным нам образом жизни, физическим и моральным состоянием отца и матери — эта матрица станет всемогущим вершителем судьбы только что воплотившейся личности, или, вернее, только что слившейся с агрегатом, чьей рабой она будет всю свою жизнь. Что все это значит?

Грубое невежество и унизительные глупости, произносимые с церковных кафедр, в конце концов вызвали у меня отвращение. Но я хотел бы верить во что-то приемлемое. Спиритуалисты с их наивной доверчивостью в самом деле тоже слишком глупы. Они предоставляли мне страницы Пифагора, Будды, Абеляра, Фенелона, Робеспьера, начисто лишенные здравого смысла. Это просто гротеск.

Тридцать три года у меня не было ни малейшего желания читать. Удар, обрушившийся на меня, заставил меня взять в руки несколько книг, в которых я надеялся найти то, что ищу. Словом, вот оно — «Неведомое»!

Признаться ли, что я читал ее с религиозным трепетом? Я принципиально допускаю упомянутые Вами проявления и видения, как, например, историю с котом Мари де Тило (стр. 166). Страх кота, который, должно быть, видел призрака, кажется, был вызван каким-то электрическим возбуждением. Но, сударь, мой старший брат, почему в этих умирающих Вы видите только умирающих?

Ничто не доказывает, что последний вздох, последняя человеческая мысль уходящего должны быть причиной проявлений, происходящих без его ведома. Не идет ли речь, напротив, о первом шаге в потусторонний мир в момент разрыва с плотью?

Я, несомненно, принадлежу к огромному числу Ваших неизвестных друзей, тех, кто Вам симпатизирует. В настоящее время они ждут итоговой книги, которая завершит Ваши физические исследования. Духи? Медиумы? Что Вам удалось доказать, научно проверить как астроному и математику, для которого дважды два — четыре, а не пять? Словом, к какому выводу Вы пришли со своим общепризнанным авторитетом? Мы хотим знать. И долг такого человека, как Вы, — просветить такое множество жаждущих умов. И не думайте, что я курю перед Вами фимиам, когда говорю так. Это не относится к числу моих слабостей. Разве Вы не решитесь на это? Вы не имеете права ничего скрывать. Ах! Какую услугу Вы оказали бы нам, написав эту честную, убедительную книгу! С нас довольно евангельских проповедей, диссертаций медиумов, неврозов и пустой болтовни. Мы умоляем Вас, расскажите нам то, что знаете Вы.

(Письмо 1465).

Легко понять, что я не могу раскрыть автора этого письма, занимающего высокий правительственный пост.

Понятно также и то, что я не хотел публиковать этот труд, пока не убедился, что он достиг уровня, достойного своего важного предмета. На момент этой просьбы, в 1904 году, он уже находился в процессе создания; более того, он был начат еще в 1861 году, о чем можно судить по моим «Мемуарам». Подобные труды не пишутся за один год.

К тому же, если бы я отвечал на все эти призывы, мне пришлось бы написать не одну книгу, а целую дюжину. Увидят ли они когда-нибудь свет? Поскольку над некоторыми из них работа начата уже почти четверть века назад, они находятся на пути к завершению.

Но давайте начнем с этой. Мои читатели оказали мне огромную помощь в данном исследовании, в течение многих лет присылая мне наблюдения, которые помогли подготовить решение — решение, которое требовали от меня, возможно, со слишком большой уверенностью. Могут ли наши усилия увенчаться успехом и пролить хоть немного света на этот вековой мрак, окружающий проблему смерти?

В детстве, на уроках философии и религиозного воспитания в школе, я часто слышал периодически повторяемую проповедь, в основе которой лежали четыре слова: «Porro unum est necessarium», что означает «необходимо лишь одно». Этим единственным было спасение наших душ. Лектор рассказывал нам о войнах Александра, Цезаря, Наполеона и приходил к такому выводу: «Какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит?» Нам также описывали адское пламя и запугивали страшными картинами, изображающими проклятых, истязаемых чертями в неугасимом огне, который будет жечь их, не сжигая, целую вечность. Тема этого текста сохраняет свою ценность, каковы бы ни были убеждения человека. Бесспорно, для нас самое важное — знать, какая судьба уготована нам после нашего последнего вздоха. «Быть или не быть!» Эта сцена из «Гамлета» повторяется каждый день. Жизнь мыслящего человека — это размышление о смерти.

Если существование людей ни к чему не ведет, к чему тогда вся эта комедия?

Встречаем ли мы ее смело или избегаем даже мысли о ней, Смерть — это величайшее событие Жизни. Нежелание задумываться о ней — проявление некоторой детской глупости, ведь пропасть находится прямо перед нами, и однажды мы неминуемо в нее упадем. Воображать, будто эта проблема неразрешима, что мы ничего не можем знать о ней и лишь потратим время зря, если с дерзким любопытством попытаемся ясно во всем разобраться, — это отговорка, продиктованная беспечной ленью и неоправданной робостью.

Мрачный аспект смерти обусловлен прежде всего тем, что ее окружает: трауром, который ее сопровождает, религиозными церемониями, которыми она окутана, песнопениями Dies Irae и De Profundis. Кто знает, не уступило ли бы место отчаяние остающихся надежде, если бы мы имели мужество исследовать эту последнюю фазу нашей земной жизни с таким же тщанием, с каким мы подходим к астрономическому или психологическому наблюдению? Кто знает, не сменились ли бы молитвы умирающих безмятежностью радуги после бури?

Трудно не желать ответа на этот грандиозный вопрос, который возникает, когда мы думаем о нашей судьбе или когда жестокая смерть забирает у нас кого-то любимого. Как можно не задаваться вопросом, обретем ли мы друг друга вновь, или же эта разлука — навечно? Существует ли Божество или Благо? Неужели несправедливость и зло правят развитием человечества, не считаясь с чувствами, которые природа вложила в наши сердца? Да и что такое сама эта природа? Есть ли у нее воля и конечная цель? Неужели в наших бесконечно малых умах больше разума, больше справедливости, больше доброты и больше вдохновения, чем в великой Вселенной? Сколько вопросов связано с одной и той же загадкой!

Мы все умрем; нет ничего более достоверного. Когда земля, на которой мы живем, обернется вокруг Солнца еще каких-то сто раз, никого из нас, дорогие читатели, уже не будет в этом мире.

Должны ли мы бояться смерти для себя или для тех, кого мы любим?

«Ужас смерти» — бессмысленное выражение. Верно одно из двух: либо мы умрем полностью, либо продолжим существовать за гробом. Если мы умрем полностью, мы никогда ничего об этом не узнаем и, следовательно, ничего не почувствуем. Если же мы продолжим существовать, то этот вопрос стоит того, чтобы его изучить.

Однажды наши тела перестанут жить: в этом нет ни малейшего сомнения. Они распадутся на миллионы молекул, которые впоследствии войдут в состав других организмов — растений, животных и людей; воскресение тела во плоти — это устаревшая догма, которую больше никто не может принимать всерьез. Если наша мысль, наша психическая сущность переживет распад материального организма, мы обретем радость продолжения жизни, потому что наша сознательная жизнь продолжится в иной форме существования, превосходящей нынешнюю. Она непременно должна быть высшей, ибо прогресс — это закон природы, который проявляется на протяжении всей истории Земли, единственной планеты, которую мы можем изучать непосредственно.