Потеря сына послужила причиной для предыдущего письма; потеря дочери вдохновила на следующее:
Тей-сюр-Ванн, ноябрь 1899 года.
Мастер!
Я имею честь знать Вас через Ваши труды достаточно хорошо, чтобы быть уверенной в Вашей доброте и надеяться, что, хотя я Вам и незнакома, Вы соизволите снисходительно прочесть мое письмо и пожалеете о моем несчастье, оказав мне свою духовную помощь, в которой я так сильно нуждаюсь.
Девятнадцатого сентября прошлого года я пережила невыразимое горе, потеряв очаровательного ребенка шестнадцати с половиной лет, наделенного выдающимся умом, изысканной тонкостью чувств и, о! такого красивого! Она казалась бесплотным существом — столь идеально прекрасны были ее целомудренное, грациозное тело и ангельское личико. Моя милая девочка, с большими, великолепными и полными выразительности глазами, обрамленными ресницами такими же темными, как ее тонко изогнутые брови; ее носик, чуть длинноватый, но изящный и прямой; ее рот, слегка великоватый, но выражавший столько доброты; лицо мягкого овала, цвета прекрасной лилии. Милая маленькая ямочка на подбородке придавала прелесть ее улыбке и озаряла лицо, обычно довольно серьезное.
Роскошная копна светло-каштановых волос, от природы вьющихся, спадающих нежными волнами, украшала ее девственный лоб, словно золотая пена; ее ушки были похожи на прелестные маленькие ракушки, едва угадывавшиеся в копне тонких волос, — маленькие гнездышки для поцелуев, к которым я больше не могу прижаться губами, истосковавшимися по нежности. Моей нежно любимой дочери больше нет. Мои глаза больше не могут с любовью отдыхать на ее очаровательном, прекрасном лице; я могу только плакать по ней. Столько моральных и физических совершенств — грубо, жестоко, бессмысленно, дико стерты с лица земли! Безжалостная смерть отняла у меня все. Моя Рене, моя любимая — ее больше нет, а я продолжаю жить. Жизнь! — какая же это тюрьма!
А вместе с ней исчезли и наши добрые беседы. Теперь они закончились — все наши чудесные разговоры о самых заумных вопросах загробной жизни; ведь несмотря на молодость, моя дочь была вдумчивой девушкой, бесценным другом, моей наперсницей и горячо любимой спутницей. Она была для меня всем, этот чистый и прекрасный цветок, срезанный до того, как успел полностью и в совершенстве распуститься. Почему? Неразрешимая загадка!
С тех пор я думала о самоубийстве как о способе воссоединиться с ней, но (была ли это интуиция, вызванная приближающимся концом?) накануне смерти, обняв меня, она ласково сказала: «Мамочка не должна кончать с собой; мамочка должна подождать, правда?» Я была совершенно обескуражена и ничего не поняла, пока на следующий день она, белая как лилия, не подарила мне свой последний поцелуй и не закрыла глаза навсегда. Ах! Этот последний поцелуй! Она вложила в него все, что оставалось от ее жизни. Что за мгновения! Что за пытки! Величайшие, незабываемые часы! Я все еще вижу ее. Я люблю свои страдания. Я вижу свою дорогую мертвую девочку, которая почувствовала, которая угадала мое отчаяние: она хотела, чтобы я осталась и оплакивала ее. Мой бунт против всех и вся; я ловлю себя на том, что ропщу на Самого Бога, который отнял у меня то, что было в тысячу раз дороже моей собственной жизни. Отныне я могу жить только памятью о ней — моей дочери, моей неизменной мысли, — она была моей религией, я обожала ее. Если это возможно, я хотела бы найти хоть какое-то утешение в спиритизме, найти в нем прибежище с верой, надеждой и любовью.
Но я так мало знаю об этих вещах.
Мы с мужем пытались экспериментировать со столом — увы! безрезультатно, хотя сделали всё для обеспечения успеха: положили на стол фотографию нашего дорогого ребенка, один из ее локонов, страницу, исписанную ее почерком; и хотя мы взывали к ней со всей силой нашей воли. Но наши слезы, наши зовы, наши страстные желания оказались тщетны. Я хочу продолжать, хочу упорствовать, и именно ради этой цели, дорогой и прославленный Мастер, с Вашей помощью... Я не могу передать, что значил бы для меня этот неиссякаемый источник утешения. В моих мыслях Вы бы слились воедино с моей дочерью и с Богом.
Чтение Ваших замечательных трудов навело меня на мысль возложить свои надежды на Вас; я уверена, что Вы сможете выполнить мою просьбу и будете готовы благосклонно принять молитву несчастной матери, которая живет лишь надеждой вновь обрести дитя, которое, как Вы полагаете, исчезло, но не умерло. Проявите доброту к этой опечаленной и несведущей матери. Вы, кто несет свет, озарите ее тьму, помогите ей в ее душевном смятении: это величайший дар милосердия, который только можно преподнести. Мое горячее желание постичь эти тайны проистекает не из праздного любопытства; это реальная, единственная, непреодолимая потребность, от которой меня способна избавить лишь смерть. Я жду Вашего ответа с доверием, но и с нетерпением, и если Вы сочтете это целесообразным, я с радостью приеду в Париж или в любое другое место, куда Вы мне посоветуете.
Прошу Вас принять, сударь и прославленный ученый, мою заранее выраженную благодарность и самые теплые пожелания от Вашей покорной слуги,
Р. Примо.
Я воспроизвел это письмо, как и предыдущее2[1], без изменений и не скрывая обращенных ко мне слов похвалы. Как я уже говорил, чувства ребяческого тщеславия мне неведомы, и за более чем полвека я привык к титулам, которые давно утратили для меня всякое значение. Абсолютное убеждение астронома состоит в том, что все мы — атомы величайшего ничтожества. Но выражения восхищения от читателей автора, кем бы он ни был, объясняют высказанные ими доверие и веру, и к ним следует относиться с уважением.
Увы! Научная честность обязывает нас говорить лишь то, что мы знаем. Мы не имеем права никого обманывать, даже из самых лучших побуждений и ради того, чтобы подарить человеку мимолетное счастье. Я не мог дать абсолютной уверенности этой бедной матери. Это было двадцать лет назад. С тех пор я не прекращал поисков на том же самом пути. Эта книга написана для того, чтобы изложить элементы такого решения.
Я позволил себе привести дословно трогательное письмо моей неизвестной корреспондентки, поскольку оно выражает горе всех матерей, потерявших ребенка, всех тех, кто утратил нежно любимого человека и кому само понятие «Справедливый Бог» кажется оскорблением реальности. Мы легко можем понять бунт этих душ. В моем распоряжении есть и другие письма, несравненно более суровые по отношению ко всем ложным утешениям религии, присланные мне католиками, протестантами, иудеями, спиритуалистами всех верований, свободомыслящими, материалистами, атеистами, которые берут за основу несправедливость, которую мы видим вокруг, чтобы отрицать существование разумного Начала в устройстве мира. Мужчины часто утешаются скептицизмом, покорностью неизбежному, убеждая себя в равнодушии природы к человеческим усилиям. Женщины на это не пойдут, они не смирятся. Они не примут небытие. Они чувствуют, что существует нечто неведомое, но реальное, они желают знать.
Едва ли проходит неделя, чтобы я не получал писем подобного рода.
Но что же такое вселенский разум? Мы склонны верить, что Бог мыслит так же, как мы, и что наше чувство справедливости совпадает с Его чувством; что Его мысль имеет ту же природу, что и наша, хотя и бесконечно превосходит ее. Возможно, это нечто совершенно иное. Насекомое мыслит смутно, когда образует куколку, а также когда разрывает эту оболочку, чтобы расправить обретенные крылья; возможно, наши мысли так же далеки от мыслей Бога, как мысли гусеницы — от наших собственных. Мы окружены тайной.
Но наш долг — искать.
Во время бесславной германской войны, скосившей в цвете лет пятнадцать миллионов молодых мужчин, имевших право на жизнь, воспитанных отцами и матерями, зачастую ценой колоссальных жертв, письма сотнями доходили до меня. В них осуждались варварство и несправедливость человеческих институтов, высказывались сожаления о том, что ненависть к войне, которую так долго проповедовала группа друзей человечества, так и не была понята правителями; в них звучал бунт против Бога, который допускает столь чудовищное уничтожение, и заявлялось, что жизни их авторов разрушены непоправимой утратой тех, кого они любили.
Пугающая проблема нашего предназначения встает перед нами более остро, чем когда-либо. Неужели она и впрямь неразрешима? Неужели завесу нельзя отодвинуть, приподнять, хотя бы на мгновение? Увы! Религии, которые все как одна возникли из этой сердечной потребности, из этого желания понять, из этого горя при виде немого тела горячо любимого человека, не принесли с собой обещанных доказательств. Самые изысканные теологические дискуссии ничего не доказывают. Нам нужны не слова, а доказуемые факты. Смерть — это самая глубокая тема, когда-либо занимавшая умы людей, высшая проблема всех времен и народов. Это неизбежный финал, к которому мы все стремимся; это часть закона нашего существования, столь же важная, как и рождение. И то, и другое — естественные переходы в общей эволюции, и все же при всем этом смерть, столь же естественная, как и рождение, кажется нам противоестественной.
Надежда на продолжение жизни заложена в человеческой природе изначально. Она присуща всем эпохам и всем народам. Развитие науки не играет никакой роли в этом всеобщем веровании, которое зиждется на личных устремлениях и которое, тем не менее, не имеет под собой позитивных основ. Это факт, который важно констатировать.
