Последние четыре года он почти совсем не страдал, а в прошлом году ему стало настолько лучше, что он поверил в свое исцеление. Мой бедный муж умер в 1902 году. С тех пор сын стал главой нашей маленькой семьи: мать, сестра и он сам. Как мы были счастливы!
И хотя нам приходилось работать, чтобы обеспечивать себя, жизнь казалась нам прекрасной! Моя дочь так и не захотела выйти замуж, чтобы посвятить себя брату, которого боготворила. Видя любовь моих детей друг к другу, я была так счастлива, что больше не боялась смерти для самой себя: я знала, что оставлю их вместе и они не разлучатся до конца своих дней, живя друг для друга. И как мне описать Вам нежность сына к матери и матери к сыну? Ищите на небесах среди ангелов; ищите в вышине, среди тех миров, куда проникает Ваш взор; ищите среди самого лучшего и светлого, что только может породить любовь, — и у Вас будет лишь слабое представление о сыновней и материнской любви нас двоих. Я не смею об этом думать. Я не смею вспоминать его глаза, его голос, когда он смотрел на меня и говорил: «Дорогая мамочка!»
В августе прошлого года ему предложили осмотреть одну шахту (он пристрастился к такого рода работе и занимался ею уже некоторое время). Он захотел взять меня с собой. Когда мы достигли определенного места, нам сказали, что дальше, чтобы добраться до шахты, придется ехать верхом. Зная, что из-за болезни мочевого пузыря верховая езда ему противопоказана, я воспротивилась; но сын заверил меня, что абсолютно уверен, что перенесет поездку без опасности для здоровья. Мы колебались; мы спорили; я уступила.
Ах! Почему мы никогда не можем вернуть время вспять! Эта поездка так утомила сына, что он слег с желудочной лихорадкой. Он оказался в руках глупых и невежественных врачей, которые ничего не понимали в его состоянии и позволили месяцам пролететь впустую, твердя, что ничего страшного не происходит! Опухоль поразила мочевой пузырь, стенки не выдержали напряжения: мочевой пузырь разорвался!
Адские муки — ничто по сравнению с теми пытками, которые перенес мой несчастный сын! Вызвали известного хирурга. Он прибыл лишь спустя двадцать два часа после случившегося. Мой мальчик уже сделал все приготовления к уходу из этого мира. Его прооперировали, но всякая надежда была потеряна. Бедный мальчик прожил после операции тринадцать дней; хирург давал ему не более суток. Но мой сын, понимавший горе матери и сестры, сопротивлялся, храбро сражаясь вопреки всему. Что это были за дни, сударь! Они показали нам всю меру величия его души.
Думая лишь о нас, о последствиях своей смерти для двух женщин, которые останутся одни, без опоры в чужой стране, которые будут вечно оплакивать обожаемого сына и брата, он всеми силами пытался смягчить ужас этого положения. То, что он говорил нам в те последние мгновения, были слова не тридцатитрехлетнего молодого человека, а святого, ангела, сверхчеловеческого существа! О, это лицо, истерзанное страданиями! Эти глаза, которые, казалось, видели что-то из иного мира! И его рот, искаженный болью, но все еще пытающийся улыбнуться, его рука, сжимающая мою, когда он говорил: «Прощай, дорогая мамочка, прощай! Я так сильно любил тебя! Не забывай меня! О, Всемогущий Боже, — говорил он, — Ты не возложил так много на Твоего Сына, на Твоего собственного Сына, который был Богом, а мне, всего лишь бедному человеку, Ты даешь вынести в десять раз больше. О, смерть! Сжалься, смерть! Если Вы любите меня, просите Бога ниспослать мне смерть!»
Тринадцать дней — и даже больше!
О, Фламмарион! Сжальтесь надо мной! Во имя Вашей матери, будьте милосердны! Я схожу с ума от горя. Прошло тридцать два дня с тех пор, как он умер, и за это время я не спала и десяти часов. По ночам я сижу до четырех утра, а когда усталость одолевает меня, я бросаюсь прямо в одежде на кровать и закрываю глаза, но навязчивая мысль не отступает и во время этого тягостного сна; ни на мгновение я не теряю своих воспоминаний, и когда открываю глаза, они преследуют меня весь день; то, от чего я страдаю, так страшно, так чудовищно, что я спрашиваю себя: не предпочтительнее ли ад тому, что я выношу. Неужели Бог мог создать существа, обреченные испытывать такие ужасы!
Вы, астроном и мыслитель, взвешивающий солнца и миры, Вы, чей взор проникает в те таинственные сферы, где теряется наш дух, — скажите мне, умоляю Вас на коленях, скажите, выживают ли где-нибудь наши души. Могу ли я сохранить надежду увидеть сына снова, видит ли он меня? Существует ли какой-нибудь способ общаться с ним?
Вы, знающий так много о небесах, о духах, о чудесах Вселенной, умоляю Вас из сострадания сказать мне нечто, что могло бы оставить в моем израненном, истерзанном сердце луч надежды, пусть даже самый слабый! Вы не можете понять всей безмерности моего горя. Я бы хотела от него умереть. Я надеюсь на смерть, но — моя дочь здесь, она умоляет меня жить, не оставлять ее одну на всем белом свете; и вот, я вижу, что вынуждена жить и вынуждена страдать! Какой ужас! Когда я думаю, что в один миг могла бы покончить со своими мучениями! Если бы можно было взвесить горе, измерить его так, как Вы измеряете миры, его вес был бы так тяжел, масштабы так огромны, что Вы бы ужаснулись при мысли о том, что одна человеческая душа способна дойти до такой степени пытки: в моей судьбе, должно быть, кроется нечто адское! Ни раскаленное железо, ни щипцы не могли бы причинить подобных страданий! Мой сын, мое любимое дитя! Я хочу, чтобы он был здесь, я хочу его видеть! Мне не нужен рай без него. О! Мой обожаемый Эмануэль! Плоть от плоти моей! Радость моей жизни! Мое материнское счастье, потерянное навсегда! Есть ли Бог? Неужели это он допускает на земле такие ужасы? Господин Фламмарион, из сострадания, во имя тех, кого любите Вы и кто любит Вас, не оставайтесь бесчувственным к величайшему человеческому горю, когда-либо разрывавшему сердце! Вы, кто знает! Мы, простые смертные, не можем ни знать, ни понимать. Скажите мне, выживают ли где-то души, помнят ли они, любят ли по-прежнему тех, кто остался на земле; видят ли они нас, можем ли мы призвать их к себе.
Ах! Если бы я могла увидеть Вас и припасть к Вашим коленям! Простите этот безумный поступок. Я уже не понимаю, сплю я или бодрствую! Я чувствую лишь одно: горе, такое острое, словно раскаленное железо непрерывно вонзают в зияющую рану.
Простите меня, господин Фламмарион! Ваши солнца и звезды, столь прекрасные и чудесные, не чувствуют и не страдают. А я испытываю горе, превосходящее все миры, движущиеся в пространстве! Быть такой маленькой, такой незначительной песчинкой — и при этом испытывать столь невыносимую боль! Как такое возможно? Что это за тайна? Существо такое слабое и ограниченное — и так страдает!
Простите меня еще раз, Мастер, во имя Вашей матери! Простите меня и сжальтесь над Вашей несчастной соотечественницей,
Н. Боффар,
Рейноса, провинция Сантандер, Испания.
Таково это полное муки письмо, которое я воспроизвожу дословно, чтобы показать весь ужас подобного положения. Повторяю, я должен извиниться за обращенные ко мне дифирамбы. Их единственное значение состоит в том, что они так ясно раскрывают эту безмерную скорбь, соединенную с горячей надеждой увидеть, как рассеются эти тучи.
Нужно иметь каменное сердце, чтобы не растрогаться этими душераздирающими призывами материнской любви, остаться глухим к мукам такого отчаяния и не почувствовать горячего желания посвятить свою жизнь тому, чтобы принести хоть какое-то облегчение.
Священники получают подобные призывы каждый день, ибо их считают служителями Бога, наделенными властью проникать в загадку сверхъестественного и разгадывать ее. На такое горе они отвечают утешениями религии. Священник говорит от имени Веры и Откровения; но веру нельзя навязать, она даже не столь общепринята, как мы себе представляем. Я знаю священников, епископов и кардиналов, которые лишены ее, хотя и проповедуют как социальную необходимость. На земле существуют сотни различных религий — возможно, все они полезны, но неприемлемы с философской точки зрения. Столкнувшись лицом к лицу с событиями, подобными только что рассказанному, способны ли их служители убедить нас в том, что над человечеством властвует справедливый и благой Бог? Человек науки не восседает ни в исповедальне, ни в епископском кресле; он может поведать лишь о том, что знает сам. Прежде всего он честен, откровенен, независим и рационален. Его долг — исследование и изучение. Мы все еще ищем и не претендуем на то, что нашли ответ, и уж тем более — на то, что получили откровение истины с небес. Это был единственный ответ, который я мог дать этой незнакомой женщине, хотя и оставил ей надежду когда-нибудь снова увидеть своего сына, а до тех пор — оставаться в духовной связи с ним. Но я не мню себя, подобно Огюсту Конту, Сен-Симону или Анфантену, первосвященником новой религии. И тем не менее, не может быть никаких сомнений в том, что универсальная религия будущего будет основана на науке, в особенности на астрономии, неразрывно связанной со знанием физики.
Будем же вести наши поиски смиренно и все вместе. Я должен еще раз извиниться за то, что воспроизвел хвалебные выражения из этого письма, но убрать их означало бы одновременно убрать и само выражение этого отчаяния, этого доверия и этой надежды.
