Камиль Фламмарион – Смерть и её тайна: До смерти (страница 1)

Камиль Фламмарион

Смерть и её тайна: До смерти

I. Величайшая из проблем: разрешима ли она?

Быть или не быть.

ШЕКСПИР

ХОТЯ я еще не вполне им удовлетворен, сегодня я решил предложить вниманию мыслящих людей труд, начатый более полувека назад. Метод научного эксперимента, который является единственно ценным в поиске истины, налагает на нас требования, которых мы не можем и не должны избегать. Серьезная проблема, рассматриваемая в этом трактате, является самой сложной из всех и касается как общего устройства Вселенной, так и человеческого существа — этого микрокосма великого целого. В дни нашей юности мы начинаем эти бесконечные поиски, потому что полны уверенности и видим перед собой долгую жизнь. Но и самая долгая жизнь проходит со своими светом и тенями, как сон. И если мы можем загадать в этой жизни одно-единственное желание, так это — хоть в чем-то послужить медленному, но тем не менее реальному прогрессу человечества, этой фантастической расы, доверчивой и скептичной, добродетельной и преступной, равнодушной и любопытной, доброй и злой, а в целом непоследовательной и невежественной — едва выбравшейся из кокона своего животного состояния.

Когда вышло в свет первое издание моей книги «Множественность обитаемых миров» (1862–1864), некоторые читатели, казалось, ожидали ее естественного продолжения: «Множественности существований души». И если первая проблема была сочтена решенной в моих последующих книгах («Популярная астрономия», «Планета Марс», «Урания», «Стелла», «Звездные мечты» и т. д.), то вторая осталась открытым вопросом1[1], и выживание души — будь то в пространстве, в иных мирах или через земные перевоплощения — по-прежнему предстает перед нами как самая грандиозная из проблем.

Мыслящий атом, несомый на материальном атоме сквозь бескрайние просторы Млечного Пути, человек вправе задаться вопросом: так ли он ничтожен душой, как и телом, может ли закон прогресса поднять его в бесконечном восхождении и существует ли в моральном мире порядок, гармонично связанный с порядком мира физического?

Разве дух не превосходит материю? Какова наша истинная природа? Какова наша грядущая судьба? Неужели мы — лишь эфемерное пламя, вспыхивающее на мгновение, чтобы угаснуть навсегда? Неужели мы никогда больше не увидим тех, кого любили и кто ушел раньше нас в Великое Неведомое? Вечны ли такие разлуки? Все ли в нас умирает? Если же что-то остается, то что происходит с этим невесомым элементом — невидимым, неосязаемым, но наделенным сознанием, — который и должен составлять нашу бессмертную личность? Долго ли он просуществует? Будет ли он существовать вечно?

Быть или не быть? Таков великий, вечный вопрос, которым задаются философы, мыслители, искатели всех времен и всех верований. Является ли смерть концом или же трансформацией? Существуют ли доказательства, свидетельства выживания человеческого существа после разрушения живого организма? До сегодняшнего дня этот предмет оставался за пределами научных наблюдений. Можно ли подойти к нему с помощью принципов экспериментирования, которым человечество обязано всем прогрессом, достигнутым наукой? Логична ли такая попытка? Не стоим ли мы лицом к лицу с тайнами невидимого мира, отличного от того, что предстает перед нашими чувствами, и недоступного для методов нашего позитивного исследования? Но почему бы нам не попытаться, не попробовать выяснить: могут ли определенные факты, если их тщательно и корректно наблюдать, быть научно проанализированы и признаны реальными даже самой суровой критикой? Нам больше не нужны красивые слова и метафизика. Факты! Факты!

Речь идет о нашей судьбе, нашем предназначении, нашем личном будущем, о самом нашем существовании.

Не только холодный рассудок требует ответа; не только разум — но и наши стремления, наше сердце.

Возможно, выводить собственное «я» на сцену — по-детски наивно и может показаться тщеславным, но порой трудно от этого удержаться; и поскольку я предпринял эти кропотливые исследования прежде всего для того, чтобы ответить на вопросы скорбящих сердец, мне кажется, что наиболее логичным предисловием к этой книге послужат некоторые из тех бесчисленных доверительных посланий, которые доходили до меня на протяжении более чем полувека, с мольбой и душевной мукой прося разгадать эту тайну.

Те, кто никогда не терял глубоко любимого человека, никогда не постигали глубин отчаяния, никогда не бились о закрытую дверь гробницы. Мы ищем ответа, но непроницаемая стена неумолимо вырастает перед лицом охватывающего нас ужаса. Я получил сотни искренних призывов, на которые мне хотелось бы ответить. Стоит ли предавать огласке эти откровения? Я долго колебался. Но их так много, они так точно отражают сильное желание найти решение, что теперь это стало вопросом всеобщего интереса, и мой долг ясен. Эти выражения чувств служат естественным введением к данному труду, ибо именно они побудили меня написать его. Тем не менее, я должен извиниться за то, что воспроизвожу эти страницы без изменений; ведь раскрывая самые души своих чутких авторов, они в то же время отзываются обо мне в таких хвалебных выражениях, что их публикация с моей стороны может показаться нескромной. Но это лишь личная деталь, а следовательно, незначительная — тем более что астроном, осознающий себя атомом перед лицом бесконечной и вечной Вселенной, недоступен и наглухо закрыт для чувств мирского тщеславия. Те, кто знает меня, наблюдали за мной долгие годы. Мое абсолютное равнодушие ко всем почестям служит тому исчерпывающим доказательством. Считают ли меня великим или ничтожным, хвалят ли или критикуют, я остаюсь отстраненным наблюдателем.

Следующее письмо было написано мне обезумевшей от горя матерью и воспроизведено здесь дословно. Оно показывает, насколько важно хотя бы попытаться облегчить страдания человечества. Необходимо создать не просто науку о лечении тела, а науку об исцелении души.

Нашему великому Фламмариону

Рейноса, Испания, 30 марта 1907 года.

Сударь!

Я хотела бы припасть к Вашим коленям и целовать Ваши стопы, умоляя выслушать меня и не отвергать мою мольбу. Я не могу, я не знаю, как выразить свои чувства. Я хотела бы пробудить Вашу жалость, заинтересовать Вас своим горем, но для этого мне нужно было бы увидеть Вас, самой рассказать Вам о своем несчастье, описать весь тот ужас, что творится в моей душе, — и тогда Вы не смогли бы отказать мне в огромном сострадании. Сколько же мне пришлось выстрадать, прежде чем я решилась на этот дерзкий, бестактный поступок, сродни безумию! Откуда взялась мысль обратиться к нашему прославленному Фламмариону, попросить его утешить незнакомого человека, который не имеет иных прав на его доброту, кроме того, что мы с ним соотечественники? Все потому, что я страдаю! Я только что потеряла сына, единственного сына. Я вдова, и все мое счастье заключалось в этом сыне и одной дочери. Господин Фламмарион, Вам следовало бы знать того любимого ребенка, которого я только что потеряла, чтобы все понять. Мне пришлось бы рассказать Вам историю тридцати трех лет его жизни — и тогда Вы бы поняли.

Когда в пятилетнем возрасте от него отказались все знаменитые врачи Парижа и Мадрида из-за болезни тазобедренного сустава, мы с моим бедным мужем пожертвовали блестящим положением в Мадриде и похоронили себя в глухой испанской провинции, чтобы спасти этого маленького мальчика, бывшего предметом нашего обожания. Восемь лет он болел и остался хромым! Невозможно передать, скольких тревог, забот, слез, бессонных ночей, душевных мук и жертв он мне стоил. Но как он был дорог, как достоин любви! Выросший в маленькой коляске, избалованный и обласканный, он был самым очаровательным ребенком, какого только можно себе представить. О, это детство! Как бы я хотела вернуть его! В двенадцать лет нога его больше не беспокоила, но ходить без костылей он не мог. Какое это было горе для меня, ведь я произвела его на свет сильным и здоровым! Позже, в семнадцать лет, он ходил уже лишь с одним костылем и тростью. К двадцати годам он стал таким красивым юношей, каких поискать. Если бы я осмелилась, то прислала бы Вам его фотографию, чтобы Вы увидели: материнская любовь ничуть не преувеличивает. Все чувствовали его обаяние; в нем был тот дар нравиться, который невозможно ни определить, ни объяснить. Мужчины, женщины, дети, старики и молодежь — все были очарованы чем-то неуловимым, что исходило от него. Куда бы я с ним ни пошла, меня везде поздравляли, восхищаясь красотой и добротой моего сына. Люди ему завидовали. Ах! Все потому, что он был так же красив, как и добр! Его душа была полна благородства, величия и великодушия. Умный и одухотворенный, с ровным и кротким нравом, он превращал жизнь рядом с ним в райский сон, в непрерывное очарование. Вы поймете, сударь, что это значило, когда я скажу Вам: в двадцать лет у него развился цистит (что, несомненно, было возвращением его первой болезни ноги), и этот цистит стал началом целой цепи страданий, представление о которых мог бы дать только ад. Я не могу понять, как Бог, наш Творец, может позволять так терзать человеческое тело. Особенно когда этому мученичеству подвергается такое доброе и невинное существо, как мой сын. Мы снова обошли всех великих специалистов, но увы! Никто из них не смог его вылечить. Тринадцать лет он провел, чередуя периоды улучшений и ухудшений, сохраняя среди самых жестоких мук свою кротость, свою доброту и даже веселость — лишь бы не печалить других.