Камиль Фламмарион – Смерть и её тайна: До смерти (страница 13)

Предыдущая глава уже призвала нас экспериментально изучить вопрос о том, существует ли душа независимо от тела. Если она существует подобно атому железа, кислорода, водорода или, например, радия — атому, наделенному способностью мыслить, психическому атому, — она должна переживать органический распад и даже проходить в течение телесной жизни через материальные изменения мозга так же, как она проходит через смену идей. Одушевляющий принцип остается; бренна лишь форма.

Из предыдущих рассуждений мы только что убедились, что вероятность личностного существования души физиологически обоснована. Мы можем пойти еще дальше и доказать это личностное существование с помощью проявлений тех способностей души, которые невозможно приписать материальным свойствам мозга или органическим, химическим или механическим комбинациям — способностей внутренне присущих, имманентных.

Воля, являющаяся особым доказательством индивидуальности духа, будет рассмотрена в следующей главе наряду с другими показательными способностями. Но сначала я хочу указать на некоторые неисследованные или малоизученные способности — метапсихические способности, если использовать удачное выражение Шарля Рише.

Например, способность разума воспринимать неизвестное, или, точнее, предвидеть.

Что такое предчувствие? Какова природа этой способности души, которая так часто оказывается безошибочной?

Для этого исследования, начатого много лет назад, я собрал, сопоставил и проанализировал сотни наблюдений.

Некоторые из моих читателей, возможно, помнят, что в 1899 году я предпринял аналитическое исследование этих способностей души и их проявлений, первые результаты которого я опубликовал в своей работе «Неведомое и психические проблемы». С тех пор прошло двадцать лет. Я продолжал получать от огромного числа наблюдателей сообщения, которые считал своим долгом по возможности тщательно проверять, прекрасно понимая, что, несмотря на самую лучшую память и самую неоспоримую честность, воспоминания неизбежно искажаются, что делает любые свидетельства более или менее подозрительными. Мы не станем проявлять чрезмерную строгость при допущении этих, зачастую экстраординарных, фактов. Другой крайностью было бы отвергать их все заранее. Истина лежит посередине, и мы не должны забывать, что «истина порой может казаться неправдоподобной».

В труде, о котором я только что упомянул, можно было заметить примеры предчувствий, имевших определенную причину; например, на странице 124 — случай с гимназистом, горько плакавшим в тот самый момент, когда вдали от него умирал его отец; на странице 324 — случай со студентом-медиком, встретившим врача, которого он давно не видел и о котором как раз думал; на странице 326 — история дамы, охваченной сильной тревогой в тот час, когда далеко от нее умирал ее отец; на странице 332 — рассказ о рабочем, который бросил свою работу и кинулся к жене, которую только что сбила повозка; или о человеке, внезапно покинувшем друзей на вечеринке и вернувшемся домой, где он обнаружил своего ребенка больным крупом в окружении четырех врачей, и так далее. Эти предчувствия были вызваны передачей — если не мыслей и какого-то призыва, то, по крайней мере, психических волн. Здесь мы уделим им особое внимание.

Предчувствие, о котором вы сейчас прочтете, особенно достойно внимания. Я приглашаю моих самых упрямых читателей всесторонне его обдумать.

Господин Констан, министр внутренних дел и председатель Совета министров, обедая однажды вместе с мадам Констан за моим столом в моей обсерватории в Жювизи, рассказал нам о следующем случае, произошедшем с ним самим:

Это было в 1889 году, во время великой борьбы против генерала Буланже13[1] и его партии по вопросу пересмотра французской конституции. Однажды утром в его кабинете ему передали с почтой какую-то книгу. Поскольку он торопился на заседание Совета министров, он бросил ее на стол, попросив мадам Констан посмотреть, что это такое, и вышел. Мадам Констан, которой в тот момент горничная укладывала волосы, взяла книгу на колени и принялась ее открывать: она подумала, что это молитвенник, присланный двоюродным братом. Но за три дня до этого она, по ее словам, уже получила «некие ужасные вещи», что заставило ее проявить осторожность. С большой аккуратностью приоткрыв книгу, она решила, что увидела там «какую-то мерзость». Она тут же отдала весь сверток горничной, сказав: «Вынеси это в прихожую, это очередная гадость». Едва эта доверенная служанка вышла, как мадам Констан, полураздетая, с распущенными волосами, выбежала в прихожую и закричала: «Не открывай, не трогай ее!» Почему?

Она послала за господином Касселем, директором службы общественной безопасности, и настоятельно попросила его осмотреть предмет, так как у нее было предчувствие, что с ним связана какая-то тайна. Когда господин Кассель потряс книгу, он увидел, как на стол упали какие-то маленькие белые крупинки. Он поднес к ним спичку, и они вспыхнули. Осознав опасность, он взял книгу под мышку и отправился в префектуру, в лабораторию господина Жирара. Через час господин Кассель вернулся и сообщил мадам Констан, что в книге было достаточно динамита, чтобы взорвать все крыло министерства, занимаемое министром. Мадам Констан упала в обморок и проболела восемь дней.

Такова была история, которую господин и мадам Констан рассказали нам за столом в присутствии дюжины человек.

Жена министра угадала опасность; более чем угадала — она почувствовала ее так остро, что полураздетой бросилась в приемную мужа, чтобы остановить прислугу, готовую открыть книгу.

Разве это не демонстрирует своего рода внутреннее видение духа, не имеющее ничего общего с нормальным зрением? Мы можем попытаться сравнить это впечатление с собачьим обонянием, но какая же пропасть разделяет эти два явления! Заподозрить угрозу — это еще можно объяснить обстоятельствами, но столь сильно почувствовать непосредственную опасность!

Через несколько дней после того, как мне об этом рассказали, мой друг Жирар, директор лаборатории полицейской префектуры, подтвердил мне результаты своего специального анализа этого заряда динамита.

На том же самом обеде мадам Констан рассказала нам о еще одном, не менее заслуживающем внимания предчувствии, которое она испытала.

В соответствии с моей привычкой всё проверять путем расследования, мне удалось получить подтверждение этой истории от ее лечащего врача, доктора Рессеге из Тулузы, домашнего врача семьи Констан, в письме, которое я привожу так же полностью, как и предыдущие.

ПИСЬМО ДОКТОРА РЕССЕГЕ

Тулуза, 16 марта 1901 года.

Дорогой, Великий Мастер!

Я считаю своим долгом ответить на Ваши вопросы относительно предчувствия мадам Констан в связи с ее отказом принять лекарство, присланное фармацевтом. Вот эта история; я расскажу ее Вам беспристрастно, как историк:

Мадам Констан было двадцать три года, и она жила в Тулузе, когда однажды заболела дифтерией. К ее постели был вызван доктор Рессеге, который до сих пор практикует в Тулузе. Он предписал смазывать ее горло соляной кислотой. Мать мадам Констан дала ему пузырек, в котором, как предполагалось, находилась эта кислота; но больная, хотя и была очень слаба, отказалась продолжать процедуру, возражая, что они собираются ее убить — что это не соляная кислота. После нескольких безуспешных попыток провести лечение, желая убедиться самому, а заодно и доказать пациентке, что с лекарством все в порядке, врач сунул в пузырек спичку. Она мгновенно обуглилась; это была серная кислота!

Вот то, что я помню. Я не припоминаю точных деталей, но я не забыл, что аптекарь совершил серьезную ошибку в связи с одним из моих рецептов, и что мадам Констан, повинуясь сильному предчувствию, ощутила, что должна отказаться от применения этого средства.

Я попытался собрать больше материалов об этом случае; я просмотрел свои старые записные книжки за тот период, но тщетно. Я знаю, что это был случай дифтерии. В моем рецепте были прописаны два пузырька: один для прижигания, другой с микстурой, и ошибка аптекаря, должно быть, заключалась в путанице с этикетками. Знаю только, что я всегда помнил о том счастливом предчувствии, которое спасло мадам Констан от ужасных последствий проглатывания едкого вещества.

Позвольте мне сказать Вам, сударь и великий Мастер, что я один из тех, кого Ваши глубокие и увлекательные труды о «Множественности миров» глубоко заинтересовали и взволновали. Я уже долгое время являюсь Вашим учеником в вопросах научной теологии, призванной спасти религиозные устремления человечества от материализма.

Соблаговолите принять дань моей глубокой и искренней признательности. Эта дань принадлежит Вам по праву.

(Письмо 980.114[1])

Б. Рессеге

Итак, перед нами два неоспоримых эмпирических наблюдения предчувствий, которым материалистическая физиология, безусловно, не может дать никакого объяснения. Я мог бы добавить к ним сотню подобных свидетельств, доказывающих существование доселе неизвестных внутренних способностей, которые могут быть изучены для нашего собственного просвещения.

Здесь нет ни акта рассуждения, ни передачи мысли, ни телепатии. Это своего рода ясновидение. Передача мысли, телепатия, станут предметом специальных глав позднее. Мы приступаем к анализу целого неизведанного мира, и нам следует тщательно различать внутреннюю природу феноменов.