Камиль Фламмарион – Смерть и её тайна: До смерти (страница 11)

Иллюзия служит шатким основанием наших идей, наших ощущений, наших чувств и наших верований. Первой и самой фундаментальной из этих иллюзий является иллюзия неподвижности Земли. Человек ощущает себя зафиксированным в центре Вселенной и из-за этого навоображал себе массу самых разных вещей. Несмотря на все доказательства астрономии, мы тщетно пытались увидеть, потрогать эту истину; нам это так и не удалось. Вообразите: вот мы стоим на исходе прекрасного летнего дня, воздух спокоен, небо безоблачно, и все вокруг нас дышит глубоким умиротворением. И тем не менее в действительности мы находимся на гигантском транспорте, мчащемся сквозь бездны небес с головокружительной скоростью.

Человечество пребывает в состоянии глубочайшего невежества и не подозревает, что само устройство природы нисколько не способствует нашему познанию реальности. Наши чувства обманывают нас во всем. Лишь научный анализ приносит хоть какой-то свет в наши умы.

Так, например, мы совершенно не ощущаем тех колоссальных движений планеты, на которой стоим. Она кажется стабильной, неподвижной, с фиксированными позициями: есть верх, низ, левая сторона, правая сторона и так далее. Однако она мчится сквозь пространство, увлекая нас за собой, со скоростью 107 000 километров в час в своем ежегодном путешествии вокруг Солнца; само Солнце при этом движется в пространстве таким образом, что орбита Земли представляет собой не замкнутую кривую, а постоянно разворачивающуюся спираль, так что наша блуждающая Земля за все время своего существования ни разу не прошла дважды по одному и тому же пути.

В то же время земной шар вращается вокруг своей оси каждые двадцать четыре часа, так что то, что мы называем «верхом» в определенный час, спустя двенадцать часов становится «низом». Это суточное движение заставляет нас перемещаться со скоростью 350 метров в секунду на широте Парижа и 465 метров в секунду на экваторе.

Наша планета — игрушка четырнадцати различных движений, ни одного из которых мы не чувствуем, даже тех, что касаются нас наиболее непосредственно; к примеру, движение приливов на земной поверхности, которое дважды в день поднимает почву у нас под ногами на целых 30 сантиметров. Не существует неподвижных ориентиров, которые позволили бы нам наблюдать это напрямую; если бы не было берегов, океанские приливы остались бы невидимыми.

Разве мы вообще чувствуем вес воздуха, которым дышим? Поверхность тела человека выдерживает давление 16 000 килограммов воздуха, которое точно уравновешивается давлением изнутри. До Галилея, Паскаля и Торричелли никто и не подозревал, что воздух имеет вес. Наука доказала это; природа же не дала нам почувствовать этого.

Воздух пронизан различными токами, о которых мы даже не догадываемся. В нем постоянно присутствует электричество, проявления которого мы едва ли когда-либо замечаем, за исключением гроз, когда происходят резкие разрывы равновесия. Солнце непрерывно посылает нам магнитные излучения, которые с расстояния в 150 миллионов километров воздействуют на магнитную стрелку, в то время как наши чувства не способны уловить это воздействие. Лишь некоторые чувствительные, тонкие организмы резонируют с этими электрическими и магнитными токами.

Наш глаз воспринимает то, что мы называем светом, только благодаря колебаниям эфира в диапазоне от 380 триллионов (крайний красный) до 760 триллионов (крайний фиолетовый) в секунду; однако медленные инфракрасные колебания (ниже 380 триллионов) существуют и играют свою роль в природе, точно так же как и быстрые ультрафиолетовые колебания (выше 760 триллионов), которые невидимы для нашей сетчатки.

Наше ухо воспринимает то, что мы называем звуком, только в пределах от 32 колебаний в секунду до 36 000 для самых пронзительных свистков.

Наше обоняние воспринимает то, что мы называем запахами, только в непосредственной близости и только от определенного числа эманаций. Обоняние у животных отличается от человеческого.

В действительности же, в природе, вне наших чувств, нет ни света, ни звука, ни запаха; это мы создали эти слова в ответ на наши впечатления. Свет — это форма движения, как и тепло, и ночью в пространстве ровно столько же «света», сколько и в полдень, то есть все те же бесчисленные колебания эфира, пронизывающие необъятность небес. Звук — это еще одна форма движения, и он является шумом лишь для наших слуховых нервов. Запахи происходят от взвешенных в воздухе частиц, которые специфическим образом воздействуют на наши обонятельные нервы.

Это единственные три чувства, которые в нашем земном миропорядке связывают нас с внешним по отношению к нашему телу миром. Остальные два — вкус и осязание — действуют только через контакт, что мало нам помогает; и они далеко не всегда приносят нам знание реальности.

Вокруг нас существуют колебания эфира или воздуха, силы, невидимые сущности, которых мы не воспринимаем. Это констатация нашего устройства, абсолютно научная и бесспорно рациональная.

Вполне возможно, что вокруг нас существуют не только невидимые вещи, но даже невидимые, неосязаемые существа, с которыми наши чувства не могут нас связать. Я не утверждаю, что они точно существуют, но говорю, что они могут существовать, и это утверждение является абсолютно научным и рациональным следствием из всего вышесказанного.

Поскольку признано — и доказано — что наши органы восприятия не раскрывают нам вещи такими, какие они есть, и часто дают нам ложные или ошибочные впечатления относительно движения Земли, веса воздуха, излучений, электричества, магнетизма и тому подобного, мы не вправе думать, что видимое нами представляет собой единственную реальность; более того, нам предлагается допустить обратное.

Вокруг нас могут обитать невидимые существа. Кто мог бы вообразить микробов до их открытия? А ведь они кишат миллионами и играют значительную роль в жизни всех организмов.

Видимости не открывают нам реальности. Существует лишь одна реальность, познаваемая нами непосредственно — это наша мысль. И самое неоспоримо реальное в человеке — это дух. Мои прежние труды уже подводили к этому выводу. Данная книга призвана доказать его еще более убедительно. Пусть читатели простят меня за то, что я повторяю здесь то, что уже публиковал в «Люмене» в 1867 году и в «Неизвестных силах природы» в 1907-м. Напомнить об этих идеях было абсолютно необходимо.

Анри Пуанкаре, о котором мы только что говорили, будучи скорее «идеалистом», чем «спиритуалистом», несмотря на весь скептицизм его бесед, написал следующую страницу о последних годах жизни французского ученого Потье, профессора Политехнической школы:

Болезнь, убившая его, была долгой и мучительной. Двенадцать лет он был прикован к постели или к дивану, лишенный возможности пользоваться своими конечностями и часто терзаемый болью. Болезнь наступала медленно и неотвратимо, кризы с каждым годом учащались. В конце концов от его тела почти ничего не осталось, и на кровати, с которой он уже не мог подняться, были видны лишь два глаза. Его душа оказалась сильнее слепой силы жестокой болезни; она не сдалась. Он приказывал относить себя в Политехническую и в Горную школы. Все чаще и чаще, в моменты передышки от страданий, он продолжал интересоваться всем тем, что когда-то любил. И в этом теле, с каждым днем становившемся все более жалким, интеллект оставался таким же светлым, как и прежде, подобно крепости, чьи бастионы по кирпичику осыпаются под вражескими снарядами, но которая все еще грозна благодаря энергии своего командира. За несколько недель до смерти он попросил у меня несколько книг по математике, чтобы заняться новой для него областью знаний. До своего последнего дня он доказывал нам, что мысль сильнее смерти11[1].

Нет, эти строки написал не спиритуалист, их написал апологет скептицизма. Настолько верно, что истина торжествует сама по себе и горит неугасимо, как Сириус посреди звездной ночи.

На самом деле, Анри Пуанкаре часто лично заверял меня в наших долгих и многочисленных беседах, что, поскольку он сомневается даже в реальности внешнего мира, он верит только в дух. Это уже перебор. Не будем ничего преувеличивать.

В конце концов, мы прекрасно осознаем то, что чувствуем в самих себе. Пока я пишу эту книгу, пока обдумываю ее план, пока выстраиваю главы, я точно, строго, без всякой предвзятости, без каких-либо догм, просто и прямо чувствую, что эту работу выполняю я — мой разум, а не мое тело. У меня есть тело. Но не тело владеет мной. Это осознание самих себя является нашим непосредственным впечатлением, и именно на основе наших впечатлений мы можем и должны рассуждать: они суть фундамент всех наших логических построений.

Как можно утверждать, что определение человека можно дать следующими словами: «ткань плоти вокруг скелета»? Или так: «комбинация молекул кислорода, водорода, азота и углерода»? Или так: «человек состоит из шести килограммов костей, пятнадцати килограммов альбумина и фибрина и пятидесяти килограммов воды»? Или «он — пучок нервов»?

Давайте лучше отдадим предпочтение определению Бональда: «Человек есть разум, обслуживаемый органами».

Заявим же, что человек по своей сути есть дух, осознает он это или нет. Разве каждый из нас не несет в себе чувство справедливости? Разве ребенок, справедливо наказанный за проступок, не знает, что он это заслужил? А когда его наказывают несправедливо, разве не восстает он против этой несправедливости? Откуда берется моральная совесть? Предками человека были животные третичного, мезозойского и палеозойского геологических периодов, которые постепенно эволюционировали от рептилий до приматов. Не их мозг породил моральную совесть и уж тем более это чувство справедливости, врожденное у детей. Мы можем делать вид, что оно берется сначала от предков, а затем от воспитания. Но откуда берется само это воспитание? Оно принадлежит миру духа. Между этим интеллектуальным, духовным, моральным миром и физико-химическими процессами мозгового вещества нет никакой общей меры.