Камиль Фламмарион – Смерть и её тайна: До смерти (страница 10)
Как вообще идея души зародилась в умах людей? Слово «душа» и его эквиваленты в наших современных языках (например, «дух») или в древних языках, такие как
Эти древние наблюдатели, отождествлявшие суть жизни и мысли с феноменом дыхания, должны были как-то примирить очевидный, неоспоримый факт разложения мертвого тела — тела, лишенного дыхания, лишенного души, — со своей верой в явления умерших, то есть в продолжающуюся жизнь тех, чьи тела лежали перед ними бездыханными или, более того, уже истлели и обратились в прах. Поэтому они воображали, что дыхание, то есть душа, — это нечто такое, что в момент смерти покидает тело, дабы отправиться куда-то еще и жить своей собственной жизнью.
Даже сегодня выражение «последний вздох» означает смерть. В то время как одни допускали продолжение жизни в невидимой форме, другие видели в таком допущении лишь выражение чувств, скорби и любви со стороны живых; и с самого начала истории различных человеческих сообществ мы наблюдаем, как человеческие верования разделяются на две отчетливые и даже противоположные теории: спиритуализм с одной стороны и материализм с другой. Однако и те, и другие рассуждали поверхностно.
Значение слов «душа» и «дух» следует обсудить и детально изучить. Здесь необходимо установить фундаментальные различия. Свойства живого организма и психические элементы существенно различаются.
В большинстве своем люди с полной убежденностью полагают, что в мире существует лишь одна неоспоримая реальность — реальность объектов, материи, то есть того, что мы видим и осязаем, что доступно диапазону наших чувств. Все остальное для них — лишь абстракция, химера, ничто.
Такого образа мыслей придерживается большинство как обывателей, так и ученых. Но и обывателям, и ученым свойственно ошибаться, и именно это произошло в данном случае.
Я согласен с моим покойным другом Дюраном де Гро в том, что физика, сама физика учит нас: к видимостям, даже когда они обладают силой самой непреодолимой очевидности, следует относиться с подозрением и подвергать их строжайшей проверке. Что может быть очевиднее движения Солнца и всего небосвода у нас над головой? Разве глаза всех людей во все времена не свидетельствовали об этом? Может ли быть нечто более убедительное? И все же это не более чем иллюзия; астрономия доказала это.
Какими же поверхностными предстают наши доктрины в своей критике познания, когда, основываясь лишь на видимых наблюдениях, они указывают нам на то, что кажется фактами опыта: «Солнце — это светящийся диск, который вращается у нас над головой с востока на запад, от своего восхода до своего заката». Казалось бы, вот она — истина наблюдения, если бы таковая вообще существовала! Истина, которую единогласное свидетельство людей провозглашало на протяжении тысячелетий. Как же тогда получается, что наука осмеливается утверждать, будто эта «истина, установленная путем наблюдений», неоспоримо является ошибкой? Как вышло так, что сегодня весь мир знает, что это заблуждение?
Для лучшего понимания: тот факт, который можно точно и правдиво утверждать, тот факт, который является результатом реального наблюдения, не есть то, что выражается фразой «Солнце — это диск» и так далее.
Этот факт следует формулировать иначе: «У меня создается впечатление о сверкающем диске, который я назвал Солнцем, и чья природа такова, что мне кажется, будто он движется с востока на запад».
Именно в таких словах экспериментатору следовало бы излагать данные своего опыта, если он хочет оставаться в строгих рамках известных ему эмпирических фактов; то есть, если он желает выразить абсолютную достоверность.
Да и сам этот диск — лишь обманчивая видимость, поскольку Солнце представляет собой шар.
Отдадим же должное ощущениям и восприятиям и не станем путать их с реальностью. Последнюю еще предстоит доказать. Я вижу вспышку молнии, до моих ушей доносится звук пушечного выстрела. Если быть предельно точным, я должен был бы подумать: «У меня возникло ощущение, что я услышал пушечный выстрел; у меня возникло ощущение, что я увидел вспышку молнии». Но физиологи зачастую игнорируют это принципиальное различие. То, что они преподносят нам как факты наблюдения, при строгом рассмотрении нередко оказывается лишь предполагаемыми фактами, а вовсе не наблюдениями; это логические выводы, сделанные из наблюдений, при которых они упустили из виду саму эту операцию своего ума. У меня есть ощущение светящегося диска того или иного видимого диаметра, движущегося по небу от восхода до заката — и это абсолютно верно. Именно это я имею полное право утверждать, по крайней мере, в соответствии с принципами, заложенными экспериментальной доктриной в отношении достоверности. Но если я говорю: «Диск движется по небу» и так далее, я утверждаю больше, чем знаю, и рискую совершить ошибку; и доказательством тому служит то, что мы здесь, по сути, как раз и совершаем своего рода ошибку.
Было бы излишним множить примеры в поддержку этого тезиса. Мы испытываем то или иное ощущение, у нас возникает та или иная идея, та или иная эмоция; это и есть единственное знание, которое является непосредственным и достоверным, это единственная истина, которая является подлинно экспериментальной и достойна абсолютной веры.
Следовательно, идея объекта подразумевает ощущение, восприятие, концепцию. Но что суть все эти вещи? Являются ли они атрибутами самого объекта? Нет. Это ощущение, эта концепция доказывают, что лицом к лицу с объектом, который мы чувствуем, воспринимаем, постигаем, находится
Строго говоря, сам акт чувствования, восприятия, постижения представляет собой абсолютно фундаментальный факт — единственный, который непреложно диктует нам наше непосредственное наблюдение.
Мы прибегаем к этой форме рассуждений со времен дискуссий Беркли (1710) и даже со времен Мальбранша (1674). Это возникло далеко не вчера10[1]. Мы судим о Вселенной, объектах, живых существах, силах, пространстве и времени лишь через призму наших ощущений, и все, что мы способны помыслить о реальности, существует в нашем разуме, в нашем мозге. Но весьма странно было бы делать из этого вывод, будто наши идеи и есть сама реальность. У этих впечатлений есть причина, и причина эта находится вне наших глаз и вне наших чувств. Мы — зеркала, отражающие падающие на них образы.
Чистый идеализм Беркли, Мальбранша, Канта, Пуанкаре заходит слишком далеко в своем скептицизме; но давайте никогда не упускать из виду сам принцип.
Поистине, настоятельно необходимо протестовать против поверхностных видимостей и провозглашать, что внешний мир не таков, каким он нам кажется. Если бы мы не были наделены нашими глазами и ушами, он казался бы нам совершенно иным. Сетчатка могла бы быть устроена иначе, зрительный нерв мог бы регистрировать не только те колебания (от 380 до 760 триллионов в секунду), которые охватывают спектр от крайнего красного до крайнего фиолетового, но и те, что лежат за пределами инфракрасного и ультрафиолетового диапазонов; или он мог бы быть заменен нервами, чувствительными к электрическим колебаниям, к магнитным волнам или к тем невидимым силам, о которых мы пока не знаем. Для тех существ, которые, возможно, обитают на других планетах, Вселенная предстала бы чем-то совершенно отличным от Вселенной наших научных систем. Следовательно, мы впали бы в ошибку, если бы приняли наши ощущения за реальность. Истинная природа совсем иная. Мы не знаем ее, но наш разум должен ее изучать.
Я чувствую, я мыслю — это единственное, в чем мы уверены, причем с актуальной уверенностью — истинный критерий, и единственный, достойный называться таковым. Из этого первичного факта — единственного факта реального наблюдения и неоспоримой достоверности — посредством индукции вытекает великий вторичный факт: наличие причины, от которой исходит это ощущение и эта мысль.
И причина эта распадается на два элемента: субъект и объект; то есть на то, что чувствует и мыслит, и то, что мыслится и ощущается.
Некоторые философы идеалистической школы, такие как Беркли в XVIII веке и А. Пуанкаре в XX веке, доходили до утверждений, будто существует лишь мыслящий субъект, что для нас доказаны лишь наши собственные ощущения и что объекта, внешнего мира, вполне может и не быть.
Это преувеличение, прямо противоположное преувеличениям радикальных материалистов, и оно ничуть не менее ошибочно.
Истинно и неопровержимо лишь то, что мы знаем, о чем мы мыслим, но при этом находимся в неведении относительно конечной реальности, сущности вещей и внешнего мира, от которого мы способны воспринимать лишь внешнюю оболочку.
Предположим, мы знаем, что реальность сама по себе в корне противоречит нашему научному познанию, ограниченному видимостями. Мы знаем, что наши чувства раскрывают лишь ее малую часть, да и то на манер призм, которые искажают реальность. Если бы наша планета была постоянно покрыта облаками, мы ничего не знали бы ни о Солнце, ни о Луне, ни о планетах, ни о звездах; устройство мироздания осталось бы для нас тайной, в результате чего человеческое знание было бы обречено на непоправимую ложность. Но то, что мы знаем, — ничто по сравнению с тем, чего мы не знаем. Да и сам наш зрительный нерв выступает лишь частичным интерпретатором.