Камала Харрис – Истины в моем сердце. Личная история (страница 9)
Эта работа много значила для меня, вдохновляла и доказывала, что я могу заниматься серьезной политической деятельностью, не будучи законодателем. Она также укрепила мою уверенность в том, что когда я вижу проблемы, то способна продумать их решение. Все те случаи, когда мама настойчиво спрашивала: «Ну и что
Думаю, именно осознание этого заставило меня задуматься о выборной должности. Из всех проблем, которые я наблюдала, незамедлительного вмешательства требовала именно ситуация в окружной прокуратуре. В то время как мы добивались больших успехов в городской прокуратуре, офис окружного прокурора саморазрушался. Талантливые профессиональные прокуроры видели, что их усилия недооцениваются, и чувствовали себя загнанными в тупик в той жизненно важной работе, которой они посвятили свою жизнь. Тем временем жестокие преступники разгуливали на свободе. И я знала это. Мы все знали это. Однако вдруг оказалось, что это не просто важный вопрос, который нужно решить. Это был важный вопрос, который могла решить
Я хотела поддержать окружную прокуратуру, усилить ее влияние, вернуть уважение к ней. Но для того, чтобы управлять ею, я должна была баллотироваться на должность. Политическая кампания – это грандиозное мероприятие, и очевидно, что мне не так-то легко было взяться за это. Я обратилась к своим друзьям, семье, коллегам, наставникам. У нас возникли долгие, оживленные споры (как будто я опять защищала дипломную работу). Мы снова и снова взвешивали все «за» и «против».
Люди, как правило, поддерживали эту идею, но они также беспокоились за меня. Мой потенциальный противник и бывший босс уже стал притчей во языцех. Однако он имел репутацию бойца: его даже прозвали Кей-Оу[28], отдавая дань уважения многим нокаутам, которыми заканчивались в юности его поединки с противниками на ринге. Кампания была бы не только «травмоопасной», но и дорогостоящей, а у меня не было опыта сбора средств.
Действительно ли для меня настало время участвовать в выборах? У меня не было возможности это узнать. Но я все сильнее и сильнее начинала чувствовать, что тактика «подожди и увидишь» – это не вариант. Я вспоминала о Джеймсе Болдуине, чьи слова так много значили в борьбе за гражданские права. «В будущем никогда не наступит время, когда мы сможем осуществить наше спасение, – написал он. – Вызов находится в настоящем моменте; время всегда сейчас».
Глава 2. Голос за справедливость
«Камала, пойдем. Пойдем, мы опоздаем». Мама теряла терпение. «Одну секунду, мамуля», – откликнулась я. (Да, моя мама была и всегда останется для меня «мамулей».) Мы ехали в предвыборный штаб, где собирались добровольцы. Мама часто брала на себя руководство волонтерами, и она не тратила время на пустую болтовню. Все знали, что, когда Шамала говорит, надо слушать.
Мы ехали от моего дома, расположенного недалеко от Маркет-стрит, мимо достопримечательностей и красот центра Сан-Франциско в Бэйвью-Хантерс-Пойнт, преимущественно черный район в юго-восточной части города. В Бэйвью находилась военно-морская верфь Хантерс-Пойнт, на которой в середине XX века была построена значительная часть боевого флота Америки. В 1940-х годах перспектива хорошей работы и доступного жилья вокруг верфи привлекала тысячи чернокожих американцев, которые искали для себя лучшей доли и пытались избежать болезненной и несправедливой сегрегации. Эти рабочие гнули сталь и сваривали пластины, помогая нашей стране победить во Второй мировой войне.
Но, как и многие другие подобные районы в Америке, в послевоенную эпоху Бэйвью оказался забыт. Когда верфь закрылась, на ее месте ничего не возникло. Красивые старые дома были заколочены досками; токсичные отходы загрязняли почву, воду и воздух; наркотики и насилие отравляли улицы; и самая настоящая бедность надолго поселилась здесь. Район был непропорционально широко представлен в системе уголовного делопроизводства, его население страдало от низкой раскрываемости преступлений. Семьи в Бэйвью, многие поколения которых жили в Сан-Франциско, были отрезаны (в прямом и переносном смысле) от перспективы жизни в процветающем городе, который они называли своим домом. Бэйвью был таким местом, куда никто не заезжал, если только не нужно было ехать по делу. Чтобы попасть из одной части города в другую, через этот район проезжать было не нужно. Он был, в глубоком трагическом смысле, невидим для остального мира. Я хотела это изменить. Поэтому я разместила штаб-квартиру своей кампании в самом сердце Бэйвью, на углу 3-й авеню и улицы Гальвез.
Политконсультанты решили, что я спятила. Они заявили, что никакие волонтеры ни за что не поедут в Бэйвью из других частей города. Но именно такие места, как Бэйвью, в первую очередь вдохновляли меня на участие в выборах. Я принимала участие в выборах не для того, чтобы иметь шикарный офис в центре. Я боролась за возможность представлять людей, чьи голоса не были услышаны, и дать обещание общественной безопасности каждому району, а не только избранным. Кроме того, я не была согласна с тем, что люди не придут в Бэйвью. И я оказалась права: они пришли. Десятками.
Состав населения Сан-Франциско, как и нашей страны в целом, очень разнообразен. Однако Сан-Франциско глубоко сегрегирован, образно говоря, это скорее мозаика, чем «плавильный котел». И наша кампания привлекла людей, представлявших это пестрое общество. Добровольцы и единомышленники хлынули из Чайнатауна, Кастро, Пасифик-Хайтс, района Миссии: белые и черные, азиаты и латиноамериканцы, богатые и работяги, мужчины и женщины, старые и молодые, геи и натуралы. Группа подростков-граффитистов украсила заднюю стену предвыборного штаба, написав на ней гигантскими буквами: «Справедливость». Штаб гудел от наплыва волонтеров: одни звонили избирателям, другие собирались за столом и вкладывали листовки в конверты, третьи брали планшеты и ходили по квартирам, рассказывая жителям района о том, что мы пытаемся сделать.
Мы подъехали к штабу вовремя. Я выпустила маму из машины.
– Ты не забыла гладильную доску? – спросила она.
– Нет, конечно. Она на заднем сиденье.
– Хорошо. Люблю тебя, – отозвалась мама, захлопывая дверь машины.
Отъезжая, я услышала, как она кричит мне вслед: «Камала, а клейкую ленту?»
У меня была клейкая лента.
Я вернулась на дорогу и поехала к ближайшему супермаркету. Было субботнее утро, час пик в продуктовых отделах. Я вырулила на стоянку, поставила машину на одно из немногих свободных мест и схватила гладильную доску, ленту и рекламный плакат, который выглядел немного потрепанным из-за того, что его все время таскали туда-сюда.
Если вы думаете, что баллотироваться в окружную прокуратуру – это гламурно, жаль, что вы не видели, как я шагаю через парковку с гладильной доской под мышкой. Помню детей, которые с любопытством смотрели на эту доску и показывали пальцем, и мам, которые подталкивали их, чтобы они шагали вперед. Я не обижалась. Должно быть, я выглядела неуместно – а то и вовсе как человек не в своем уме.
Но гладильная доска – это идеальный столик для работы стоя. Я поставила ее чуть в стороне от входа в супермаркет, рядом с тележками, и повесила плакат с надписью «Камала Харрис, голос за справедливость». Когда кампания только начиналась, мы с моей подругой Андреа Дью Стил придумали мою первую черно-белую агитационную листовку: краткую, на одну страничку, в ней были биография и сжатое изложение моих позиций. Позже Андреа основала Emerge America – организацию, которая ищет женщин-демократов и обучает их выдвижению своих кандидатур на выборные должности по всей стране. Я положила несколько стопок листовок на гладильную доску, а рядом с ними – планшет с подписным листом и приступила к работе.
Покупатели проходили со своими тележками через раздвижные двери, щурясь от солнца, пытались вспомнить, где они припарковали машину, и тут слева от них раздавалось: «Привет! Я Камала Харрис. Я баллотируюсь на пост окружного прокурора и надеюсь на вашу поддержку».
По правде говоря, меня бы вполне устроило, если бы они просто запомнили мое имя. В начале кампании мы провели опрос, чтобы узнать, сколько человек в округе Сан-Франциско слышали обо мне. Выяснилось, что целых шесть процентов опрошенных. То есть шестеро из каждых ста человек слышали обо мне раньше. Я не могла не задаться вопросом: не попала ли моя мама в список тех людей, которых волонтеры обзвонили наугад?
Я не питала иллюзий, что все пройдет легко. Я понимала: для того чтобы правильно представить себя и свои идеи множеству людей, которые понятия не имели, кто я такая, придется потрудиться.
У некоторых кандидатов-новичков необходимость взаимодействия с незнакомыми людьми вызывает неловкость, и это можно понять. Нелегко завязать разговор с прохожим на улице, или заговорить на автобусной остановке с людьми, которые едут домой после работы, или зайти в первый попавшийся магазинчик и попытаться вступить в беседу с владельцем. Я получила свою долю вежливых – а иногда и не очень вежливых – отказов, как телемаркетолог, звонящий во время обеда. Но чаще всего я встречала людей, которые были приветливы, открыты и охотно говорили о проблемах, влияющих на их повседневную жизнь, о надеждах на улучшение жизни в своей семье и в своем сообществе – будь то борьба с домашним насилием или предоставление лучших возможностей детям из группы риска. Прошло много лет, а я все еще сталкиваюсь с людьми, которые помнят наше общение на тех автобусных остановках.