Камала Харрис – Истины в моем сердце. Личная история (страница 8)
Это были лишь некоторые из проблем защиты детей от насильников. Сами присяжные иногда, казалось, были более склонны верить взрослым, чем детям. Это особенно проявлялось в делах о сексуальной эксплуатации подростков. Часто мне вспоминается случай с четырнадцатилетней девочкой, которая сбежала из приемной семьи с группой молодых людей из своего района.
Вместо того чтобы быть ее союзниками и защитниками, они отвели ее в пустую квартиру и изнасиловали. Было видно, что в раннем возрасте она научилась не доверять взрослым; отношение скептицизма и враждебности она носила как доспехи. Я сочувствовала этой бедной девочке, у нее было ужасное детство, которое стало началом пути по наклонной. Но я также хорошо понимала, как она будет выглядеть перед присяжными, когда войдет в зал суда, жуя жвачку, и, возможно, будет демонстрировать презрительное отношение к процессу.
Я переживала: увидят ли присяжные в ней ребенка, которым она была, невинную жертву серийного насилия? Или просто вычеркнут ее из жизни, потому что она одета «неподобающе» и сама все это заслужила?
Присяжные – это люди, им свойственны человеческие отклики и реакции. Я понимала, что должна учитывать их отношение, если хочу иметь хоть какой-то шанс подтолкнуть их к более справедливой интерпретации фактов.
Я видела, что они плохо реагируют на нее. Было заметно, она им не нравится. «Уголовный кодекс был создан не для того, чтобы защитить кого-то из нас, – напомнила я присяжным. – Он для всех. Эта девочка – ребенок. Она нуждается в защите от хищников, которые собираются наброситься на нее. И одна из причин, по которой обвиняемые выбрали ее в качестве своей жертвы, заключается в том, что они думали, что вы не отнесетесь к ней серьезно и не поверите ей». В конце концов мы добились обвинительного приговора, но не уверена, что он много значил для этой девочки. После суда она исчезла. Я просила некоторых следователей помочь мне найти ее. Мы получили обрывочные сведения о том, что ее продают на улицах Сан-Франциско, но так и не смогли подтвердить этого. Больше я ее никогда не видела.
Трудно было не чувствовать тяжести системных проблем, с которыми мы столкнулись. Посадить насильников этой девочки в тюрьму означало, что они не смогут причинить вред другим детям. Но как насчет той, которой они уже успели нанести вред? Как наша система помогла ей?
Приговор не дал ей исцеления, приговора было недостаточно, чтобы вырвать ее из порочного круга насилия, в котором она оказалась. Такова реальность, и вопрос о том, что с ней делать, не выходил у меня из головы. Иногда он отходил на второй план, иногда возникал снова. Прошло еще несколько лет, прежде чем я смогла заняться им вплотную.
В 1998 году, после девяти лет работы в прокуратуре округа Аламеда, меня пригласили поработать на другой стороне залива, в окружной прокуратуре Сан-Франциско. Мне предложили возглавить подразделение, которое занималось делами насильников и серийных преступников. Поначалу я не решалась, и не только потому, что мне нравилось работать в Аламеде. В то время окружная прокуратура Сан-Франциско имела сомнительную репутацию.
Меня беспокоили истории о нарушениях. В то же время это было повышение: я буду руководить подразделением, курировать команду прокуроров. Это была возможность роста. Кроме того, мой друг и наставник Дик Иглхарт, который тогда был главным помощником окружного прокурора Сан-Франциско, активно звал меня к себе. С некоторым трепетом я все же приняла предложение – и вскоре обнаружила, что мои опасения были не напрасны.
В офисе царил беспорядок. По одному компьютеру на двоих, никакой картотеки и базы данных для отслеживания дел. Ходили слухи, что, когда адвокаты заканчивали дело, некоторые из них выбрасывали папки в мусорное ведро. Это было в конце 1990-х, а в прокуратуре все еще не было электронной почты.
Кроме того, накопилось огромное количество дел, которые просто лежали, не расследовались, не передавались в суд. Адвокаты были недовольны тем, что полиция не расследует дела. Полиция была разочарована действиями окружного прокурора, потому что его офис не мог добиться обвинительных приговоров. Решения, принимаемые на самом верху, казались произвольными и случайными, а моральный дух персонала упал практически до нуля. Положение усугубила серия увольнений. Однажды в пятницу четырнадцать адвокатов вернулись с обеда и обнаружили на своих стульях розовые листки. Это было ужасно. Люди плакали и кричали, и вскоре их страх превратился в паранойю. Юристы боялись друг друга – боялись предательства со стороны коллег, пытающихся сохранить место. Некоторые начали пропускать прощальные вечеринки своих уволенных друзей, опасаясь, что из-за этого будут следующими на выход.
Это было невероятно неприятно, и не только с точки зрения повседневной работы. Я считала, что окружной прокурор подрывает саму идею о том, каким должен быть прогрессивный человек, занимающий эту должность. В моем представлении прогрессивный прокурор – это тот, кто использует власть с чувством справедливости и видением перспективы, кто обладает достаточным опытом, ясно понимает необходимость привлечения к ответственности серьезных преступников и осознает, что лучший способ обеспечить безопасность общества – это в первую очередь предотвратить преступность. Чтобы сделать это эффективно, надо в первую очередь быть профессионалом.
Через полтора года у меня появился шанс. Прокурор Сан-Франциско Луиза Ренн позвонила мне и предложила работу. Луиза была первой женщиной, занявшей этот пост. Она была первопроходцем, и она была бесстрашна. Ей предстояло противостоять интересам производителей оружия и табака, членам клубов только для мужчин. В ее офисе была вакансия руководителя отдела по работе с семьей и детьми; она хотела знать, интересно ли мне это. Я ответила, что возьмусь за эту работу, но хочу заниматься не просто отдельными делами, а общей политикой, которая помогла бы улучшить систему в целом. Слишком часто молодые люди, которые воспитывались в приемных семьях, мигрировали в места заключения несовершеннолетних, а затем и взрослых уголовных преступников. Я хотела пересмотреть общие принципы, что позволило бы остановить этот разрушительный поток. Луиза была только «за».
Два года я проработала в городской прокуратуре. Начала я с того, что стала соучредителем целевой группы по изучению проблем сексуальной эксплуатации молодежи. Мы собрали группу из экспертов, потерпевших и общественных деятелей, которые помогли нам составить руководство – ряд рекомендаций, которые мы затем представили Наблюдательному совету Сан-Франциско.
Моим партнером по этой работе была Норма Хоталинг. Она не понаслышке была знакома с проблемами, которые мы решали. В детстве она подвергалась жестокому обращению и в конце концов стала бездомной и пристрастилась к героину. Ее арестовывали за проституцию более 30 раз. Но ее история была одной из немногих историй со счастливым концом. Норма выбралась с самого дна. Она окончила колледж и получила степень в области медицинского образования. Сразу по окончании колледжа она применила свои знания, создав программу, которая сегодня широко используется. Целью этой программы было спасение женщин от проституции. Более подходящего человека для совместной работы было найти трудно, и я восхищаюсь ею, потому что у нее хватило смелости рассказать свою историю и использовать ее на благо множества других людей.
Одним из наших приоритетов было создание безопасного места для молодых людей, вовлеченных в проституцию, где они могли бы получить любовь, поддержку и лечение. По многолетнему опыту я знала, что жертвам, которым мы пытались помочь, обычно некуда было идти. В большинстве случаев родителей у них не было. Многие сбежали из приемных семей. Люди часто задавались вопросом, почему эксплуатируемые дети, подобранные полицией, впоследствии сразу же возвращаются к сутенерам или пожилым проституткам, которые «заботятся о них». Мне это не казалось таким уж странным – куда еще могли обратиться эти дети?
Наша группа предложила создать безопасный дом для молодых людей, подвергавшихся сексуальной эксплуатации, – убежище, в котором бы проводились лечение наркомании и восстановление психического здоровья. Здесь должно было происходить обеспечение молодых людей ресурсами, необходимыми для возвращения в школу. Здесь предпринимался комплекс мер по охране безопасности и здоровья уязвимых молодых людей и удержанию их на правильном пути. Мы выступали за финансирование такого надежного места, где сохранялась бы анонимность обратившихся, а также за проведение кампании по просвещению населения. Мы развесили плакаты в автобусах и общественных туалетах, где молодые люди из группы риска могли бы получить необходимую информацию, избегая вмешательства сутенеров.
Мы также считали важным закрыть сеть борделей, маскирующихся под массажные салоны, где сексуальной эксплуатации подвергается множество людей. Мы попросили Наблюдательный совет поставить правоохранительным органам приоритетную задачу расследования таких случаев.
К счастью, Наблюдательный совет принял к сведению наши рекомендации и выделил финансирование. За первые два года нам удалось спасти десятки беглецов. Правоохранительные органы тем временем закрыли почти три десятка борделей в городе.