Камала Харрис – Истины в моем сердце. Личная история (страница 7)

К концу летней стажировки я уже мечтала о должности заместителя окружного прокурора. Осталось только отучиться последний год в юридическом колледже и сдать квалификационный экзамен, и тогда я смогла бы начать свою карьеру в суде.

Весной 1989 года я окончила юридический колледж и в июле сдавала экзамен. В последние недели лета мое будущее казалось таким светлым и ясным. Начался обратный отсчет до старта той жизни, которую я себе наметила.

И вдруг толчок – и резкое торможение. В ноябре государственная коллегия адвокатов разослала письма тем, кто сдавал экзамен, и, к моему полному отчаянию, выяснилось, что я провалилась. Это не укладывалось у меня в голове. Это было почти невыносимо. Мама говорила мне: «Никогда не бросай дело на полпути», – и я всегда принимала этот совет близко к сердцу. Я была трудолюбивым человеком, перфекционистом. Я была не из тех людей, которые легко мирятся с ситуацией. Но вот я стою с письмом в руке и понимаю, что, готовясь к адвокатуре, я остановилась на полпути.

К счастью, у меня все еще была работа в окружной прокуратуре. Они предлагали оставить меня с обязанностями клерка и дать мне возможность учиться, чтобы я могла пересдать экзамен в феврале. Я была благодарна им за это, но мне было трудно приходить в офис, чувствуя себя неготовой и некомпетентной. Почти все, кого наняли вместе со мной, сдали экзамен и собирались продолжать стажировку без меня. Помню, проходя мимо одного из офисов, я услышала, как кто-то говорит: «Но она же такая умная. Как она могла не сдать?» Я чувствовала себя несчастной и растерянной. Мне казалось, что люди считают меня мошенницей. Но я держала голову высоко, продолжала ходить на работу каждый день – и со второй попытки сдала экзамен. Когда меня привели к присяге в качестве судебного чиновника и я появилась в здании суда, готовая начать работу, меня переполняла гордость от понимания, какая честь мне оказана. Однако, как оказалось, ни школа права, ни экзамен по адвокатуре не готовят к тому, что делать в суде. Так, в первые дни может показаться, что вы приземлились на другой планете, где все говорят на языке, которого вы не знаете. Будучи клерком, можно представлять интересы людей в суде под присмотром руководителя. Но теперь я впервые должна была работать в суде в одиночку.

Я подготовилась, с десяток раз перебрав все факты по делу. Я отрепетировала вопросы, которые хотела задать; заучила наизусть точные юридические формулировки. Я изучила всю практику и традицию – вплоть до ношения юбочного костюма, который был обязателен для женщин-адвокатов еще до того, как женщинам разрешили носить брюки в зале суда. Я сделала все, что могла. И все равно ставки были так высоки, что все сделанное казалось мне недостаточным.

Я вошла в зал суда, преодолела проход между скамьями и направилась к перегородке, отделяющей подсудимых, членов их семей, свидетелей и других зрителей от официальных лиц суда. Перед ней были расставлены стулья для юристов, ожидающих, когда их дела будут рассмотрены, и я заняла свое место. Нервное напряжение было очень высоким, адреналин зашкаливал. Но сильнее всего было осознание огромной ответственности, которая лежала на мне, – обязанности защищать самых уязвимых и безгласных членов нашего общества. Когда подошла моя очередь, я встала со своего места и поднялась на трибуну, произнося слова, которые произносит каждый прокурор: «Камала Харрис, от имени народа».

Причина, по которой у нас в Америке есть государственные органы прокуратуры, заключается в том, что в нашей стране преступление против любого из нас считается преступлением против всех. Соответственно наша система уголовного правосудия может рассматривать вопросы, в которых могущественные люди причинили вред менее могущественным, и мы не ожидаем, что более слабая сторона добьется справедливости в одиночку; мы делаем это коллективным усилием. Вот почему прокуроры не представляют жертву, они представляют «народ» – общество в целом.

Я придерживалась этого принципа, работая с потерпевшими, чьи достоинство и безопасность всегда были для меня превыше всего. Требуется огромное мужество, чтобы поделиться своей историей и выдержать перекрестный допрос, зная, что авторитету личности и подробностям личной жизни будет уделяться пристальное внимание. Но когда потерпевшие выступают, они делают это на благо всех нас – чтобы привлечь к ответственности тех, кто нарушает закон.

Формула «от имени народа» была моим компасом – и не было ничего, что я воспринимала бы более серьезно, чем власть, которой теперь обладала. Находясь в своей должности, я имела право решать, выдвигать ли против кого-либо обвинения, и если да, то какие и сколько. Я могла договариваться о соглашениях относительно признания вины и предоставлять суду рекомендации по вынесению приговора и освобождению под залог. Я только начинала работать прокурором, и все же у меня была власть лишить человека свободы одним взмахом пера.

Когда пришло время заключительной речи, я подошла к скамье присяжных. Я решила говорить без записей, чтобы не заглядывать в бумажку, зачитывая свои лучшие аргументы в пользу того, почему присяжные должны осудить обвиняемого. Мне хотелось посмотреть им в глаза. Я считала, что должна знать свое дело вдоль и поперек, чтобы суметь воспроизвести его детали даже с закрытыми глазами.

Закончив свою речь и направившись обратно к столу прокурора, я мельком взглянула на аудиторию. Эми Резнер, моя подруга с первого дня профориентации, сидела с широкой улыбкой на лице, подбадривая меня. Теперь мы обе были в деле.

Ежедневная работа была напряженной. В любой момент времени прокурор может жонглировать более чем сотней дел. Мы начали с работы на более низком уровне: спорили о предварительных слушаниях, проводили судебные процессы по таким проступкам, как вождение в пьяном виде и мелкие кражи. С годами я набирала все больше и больше опыта и продвигалась вверх по служебной лестнице. Настал момент, когда я начала заниматься тяжкими преступлениями, что вывело работу на совершенно новый уровень.

Я изучала полицейские отчеты и опрашивала свидетелей. Вместе с судмедэкспертом я просматривала фотографии вскрытия, всегда осознавая, что вижу чьего-то ребенка или родителя. Когда полиция арестовывала подозреваемого, я приходила в полицейский участок, становилась по другую сторону стекла в комнате для допросов и передавала записки следователям, проводившим допрос.

Как только я начала заниматься уголовными преступлениями, меня назначили в отдел убийств. В пятницу днем мне выдавали портфель с пейджером (хай-тек начала девяностых), ручкой и блокнотом, копией Уголовного кодекса и списком важных номеров для звонков. В течение следующей недели, когда бы ни зазвонил пейджер, это означало, что произошло убийство и я нужна на месте преступления. Обычно приходилось вскакивать с постели между полуночью и шестью часами утра. Моя задача состояла в том, чтобы убедиться, что доказательства собраны надлежащим образом, со всеми соответствующими конституционными гарантиями, чтобы они были применимы в суде. Мне часто приходилось объяснять потерпевшим и их семьям, что есть разница между тем, что мы знаем, и тем, что мы можем доказать. Существует гигантская пропасть между арестом и осуждением, и если вы хотите перейти от одного к другому, вам нужны доказательства, полученные законным путем.

В зале суда я была как дома. Я чувствовала ритм всего процесса. Мне было комфортно с его особенностями. В конце концов я перешла в подразделение, которое занималось расследованием сексуальных преступлений – сажало за решетку насильников и растлителей малолетних. Это была трудная, мучительная и крайне важная работа. Я встречала много девочек, а иногда и мальчиков, подвергавшихся насилию, нападениям, испытывавших на себе пренебрежение со стороны людей, с которыми они находились в доверительных отношениях.

Особая сложность таких дел состояла в том, что для вынесения обвинительного приговора часто требовалось, чтобы человек, переживший нападение, дал показания. Я провела много дней в Оклендской больнице, встречаясь с выжившими и рассказывая им о том, что значит выступить в суде, на что будет похож этот опыт. Для некоторых из них было просто немыслимо встать на трибуну и во всеуслышание рассказать о том, о чем они не хотели говорить даже в частном порядке.

В переживании сексуального насилия так много боли и муки. Сдерживание такого рода эмоциональной травмы для того, чтобы дать показания, требует необычайного мужества и стойкости. Особенно это трудно, когда обидчик также находится в зале суда, когда этот обидчик член семьи или друг, и человек знает, что будет подвергнут перекрестному допросу защитником, чья работа состоит в том, чтобы поставить под сомнение слова потерпевшего. Я никогда не осуждала тех, кто не смог заставить себя пройти через это.

Часто, особенно в случаях с самыми маленькими детьми, проблема получения обвинительного приговора сводилась к способности и готовности ребенка давать показания. Такие дела терзали меня больше всего. Никогда не забуду крошечную, тихую шестилетнюю девочку, к которой приставал ее шестнадцатилетний брат. Моя работа состояла в том, чтобы сидеть с этим милым маленьким ребенком и выяснять, смогу ли я убедить ее рассказать мне свою историю – и сможет ли она повторить ее снова перед присяжными. Я проводила с ней много времени, играя с игрушками, играя в игры, пытаясь построить доверительные отношения. Но как бы я ни старалась, я знала (просто знала), что она никак не сможет объяснить присяжным, что ей пришлось пережить. Помню, как вышла из помещения, не выдержав, пошла в туалет и расплакалась. Без ее показаний, вне всяких сомнений, я ни за что не смогла бы доказать обвинения. Несмотря на всю свою прокурорскую власть, мне кажется, я никогда не чувствовала себя настолько беспомощной.