Камала Харрис – Истины в моем сердце. Личная история (страница 10)

Это может показаться странным, но больше всего это взаимодействие напоминало отбор присяжных. Работая прокурором, в зале суда я часто беседовала с людьми из всех слоев общества, которых вызывали в качестве присяжных. Моя работа состояла в том, чтобы задавать им вопросы в течение нескольких минут и, исходя из ответов, пытаться определить их приоритеты. Агитация во время кампании была похожа на этот процесс, разве что не было адвоката противной стороны, пытавшегося прервать меня. Мне нравилось, что у меня получается увлекать людей. Иногда из продуктового магазина выходила мамочка с малышом на сиденье тележки, и добрых двадцать минут мы разговаривали о ее жизни, проблемах и костюме ее дочери на Хэллоуин. Прежде чем расстаться, я смотрела собеседнице в глаза и произносила: «Надеюсь, что могу рассчитывать на вашу поддержку». Удивительно, как часто люди признавались мне, что никто и никогда не задавал им таких прямых вопросов.

Тем не менее процесс агитации давался мне не так уж легко. Я всегда с готовностью рассказывала о той работе, которую мы собираемся проделать. Но избиратели хотели слышать не только о политике. Они хотели знать обо мне лично – кто я, какой была моя жизнь, какие переживания сформировали меня. Они хотели понять, что я представляю собой на самом глубинном уровне. Но меня с детства учили не говорить о себе. Меня воспитывали с убеждением, что в разговорах о себе есть нечто нарциссическое, это тщеславие. И хотя я понимала, почему у собеседников возникают вопросы, прошло некоторое время, прежде чем я к ним привыкла.

В той моей первой предвыборной кампании участвовало множество кандидатов, и второй тур был неизбежен. Однако наши опросы (техника проведения которых со временем заметно совершенствовалась) показали, что если нам удастся выйти во второй тур, то через пять недель мы сможем победить.

День выборов я провела на улицах, пожимая руки, с утра и до вечера, до закрытия избирательных участков. Крисет, одна из моих самых близких подруг, подключилась, чтобы помочь мне в самый последний момент. Это было похоже на заключительный спринтерский рывок на четверть мили в конце марафона – по-своему захватывающе. Мы с семьей, друзьями, старшими сотрудниками предвыборной кампании уже отправились ужинать, когда начали поступать результаты. Руководитель кампании, Джим Стернс, сидел в избирательном бюро, наблюдая за подсчетом голосов и сообщая нам цифры по телефону. Во время ужина мой дорогой друг Марк Лено, который в то время был членом Ассамблеи штата Калифорния, следил за итогами вместе с Майей, моим консультантом Джимом Ривалдо и моим другом Мэтью Ротшильдом. Каждый раз, когда отчитывался очередной участок, наскоро перехватив пасты, они обновляли подсчеты на бумажной скатерти.

Современные кампании оперируют объемными данными, аналитикой и сложными моделями явки избирателей. Но мой опыт показывает, что участие друга, ручка и тарелка спагетти помогают добиться результата не хуже.

Мы уже собирались уходить, когда Майя схватила меня за руку. Пришло очередное обновление.

«О боже, ты сделала это! – воскликнула она. – Ты прошла во второй тур!» Я пересчитала все сама, чтобы убедиться, что она не ошибается. Помню, как мы с Майей смотрели друг на друга и хором повторяли: «Ты можешь в это поверить – нам правда удалось!»

Второй тур состоялся через пять недель. Шел дождь, и весь день, промокнув насквозь, я пожимала руки избирателям на автобусных остановках. Вечером, как я и надеялась, мы одержали решающую победу.

Мы устроили вечеринку в предвыборном штабе, и когда я вышла вперед, чтобы произнести речь, комнату взорвала песня «We Are the Champions». Оглядывая собравшихся – друзей, родственников, наставников, волонтеров, – я видела одно сообщество. Здесь были люди как из беднейших, так и из богатейших районов. Полицейские, которые вместе с адвокатами выступали за реформу полиции. Молодые люди рядом с пожилыми. Эта картина была отражением того, во что я всегда верила: когда дело касается самых важных вещей, у нас гораздо больше общего, чем того, что нас разделяет.

Сейчас, когда я пишу эти строки, прошло почти пятнадцать лет с момента моего вступления в должность окружного прокурора. С тех пор практически ежедневно я так или иначе занимаюсь реформированием системы уголовного правосудия. Этой цели я добивалась в должности окружного прокурора, которую я занимала два срока, и на протяжении почти двух сроков в качестве генерального прокурора. В течение первых же шести недель работы сенатором Соединенных Штатов я внесла на рассмотрение законопроект о реформе уголовного правосудия. И хотя в то утро 2004 года во время инаугурации я полностью осознавала, насколько важны для меня вопросы реформирования системы уголовного правосудия, мне и в голову не могло прийти, что они приведут меня из Сан-Франциско в Сакраменто, а затем и в Вашингтон.

Церемония моего вступления в должность окружного прокурора состоялась в театре Хербста, в Военном мемориале и Центре исполнительских искусств Сан-Франциско – на той самой сцене, где в 1945 году был подписан Устав Организации Объединенных Наций. Теперь мы творили другую историю, но главной темой дня по-прежнему было единство. Мама стояла между мной и Рональдом Джорджем, главным судьей Верховного суда Калифорнии от республиканской партии, которого я выбрала, чтобы он привел меня к присяге. Это мое самое яркое воспоминание – чистейшая гордость на ее лице.

Зал был набит до отказа, сотни людей собрались со всех уголков города. Били барабаны. Пел детский хор. Один из моих пасторов произнес прекрасную молитву. В проходах исполняли китайский танец дракона. Хор геев Сан-Франциско спел нам всем серенаду. Это был мультикультурный, мультирасовый, немного безумный в лучшем смысле этого слова праздник.

Джерри Браун, тогдашний мэр Окленда, сидел в первом ряду; он рассказал мне, что шестьдесят лет назад здесь принимал присягу его отец. В тот же день Гэвин Ньюсом вступал в должность мэра, и чувствовалось, что в политике Сан-Франциско с этого момента начинается новый этап, который открывает перед нами множество возможностей.

Я пробиралась сквозь толпу, пожимая руки, отвечая на объятия и наслаждаясь всем этим. Когда праздник близился к концу, ко мне подошел мужчина с двумя маленькими дочерьми.

«Я привел их сюда сегодня, – сказал он, – чтобы они смогли увидеть, чего может добиться человек, похожий на них».

После инаугурации я потихоньку улизнула, чтобы посмотреть свой новый офис. Мне хотелось узнать, каково это – сидеть в кресле окружного прокурора. Мы с моим директором по коммуникациям Дебби Месло поехали в Зал правосудия. Рядом с автострадой находилось серое внушительное здание, которое называли «850» (по адресу: Брайант-стрит, 850). Я часто шутила, что это «ужасно чудесное» место работы. Помимо окружной прокуратуры в здании располагались департамент полиции, суды по уголовным делам, городская служба эвакуации транспорта, окружная тюрьма и офис городского коронера. Не было сомнений, что это место, где меняется жизнь людей, иногда навсегда.

«Ничего себе…» – я оглядывала свой кабинет. Или, точнее, я оглядывала пустую комнату. При передаче новому человеку из кабинета вынесли практически все. У стены располагался металлический шкаф, на котором стоял компьютер Wang 1980-х годов. (Напомню, дело было в 2004-м.) Неудивительно, что офис до сих пор не имел электронного адреса. В углу примостилась пластиковая корзина для мусора, из пола торчало несколько оборванных проводов. Из окна моего нового офиса открывался вид на целую шеренгу залоговых контор – ежедневное напоминание о том, что система уголовного правосудия наказывает в основном бедных. В кабинете не было стола, только стул на том месте, где раньше стоял стол. Но меня все устраивало. Это было то самое «кресло», ради которого я сюда пришла. Я заняла свое место.

Наконец-то было тихо. И впервые с начала дня я осталась наедине со своими мыслями, впитывая все, что произошло, погрузившись в себя.

Я баллотировалась на должность, потому что знала, что смогу выполнить работу, и верила, что смогу выполнить ее лучше, чем это делалось до меня. При этом я понимала, что олицетворяю нечто гораздо большее, а не просто привношу в работу свой собственный опыт. В то время было не так много окружных прокуроров с таким же, как у меня, цветом кожи и похожим происхождением. Да и до сих пор их не так уж много. Статистика 2015 года показала, что девяносто пять процентов избранных прокуроров нашей страны белые, а 79 процентов – белые мужчины.

Ни одна из деталей биографии не смогла бы более полно выразить мои взгляды, чем то, что я десять лет провела на переднем крае системы уголовного правосудия под прямым руководством окружного прокурора. Я знала систему вдоль и поперек. Я знала, чем она является, чем не является и чем могла бы быть. Здание суда считается эпицентром правосудия, но часто оно оказывается также великим эпицентром несправедливости. Я знала, что и то, и другое правда.

Я провела в зале суда достаточно много времени, чтобы увидеть, как жертвы насилия появляются там спустя годы уже в качестве подсудимых. Я работала с детьми, выросшими в районах, настолько глубоко охваченных преступностью, что уровень посттравматического стрессового расстройства у них был не ниже, чем у тех, кто вырос в зонах военных действий. Я работала с приемными детьми, которые успевали поменять семью до шести раз еще до своего восемнадцатилетия. Я видела, как они меняли малопригодные условия жизни на другие, такие же, попадая в жернова системы без всякой перспективы вырваться на свободу. Я видела детей, чье мрачное будущее было предопределено исключительно обстоятельствами их рождения или местом рождения. Как представитель окружной прокуратуры я должна была привлекать нарушителей закона к ответственности. Но разве система не обязана нести определенную ответственность и перед ними или перед их окружением?