Камала Харрис – Истины в моем сердце. Личная история (страница 11)

Вместо ответственного отношения система породила рост массовых тюремных заключений, что только усугубило и без того сложное положение людей из неблагополучных районов. Соединенные Штаты сажают за решетку больше народу, чем любая другая страна в мире. В 2018 году в общей сложности более 2,1 миллиона человек были заперты в государственных и федеральных тюрьмах. Только представьте: население пятнадцати американских штатов меньше этого количества! Война с наркотиками втянула в жернова системы уголовного правосудия множество людей, она превратила систему в конвейер. Я видела все это своими глазами.

В начале карьеры меня распределили в отделение окружной прокуратуры Аламеды, в котором через руки юристов в небольших офисах сотнями проходили дела о наркотиках. В делах часто фигурировали закоренелые преступники и, конечно, множество дилеров, продающих детям запрещенные вещества или заставлявшие детей их продавать. Но было и слишком много других историй: мужчина арестован за хранение нескольких пакетиков крэка, женщина арестована за то, что сидела на крыльце своего дома, находясь под воздействием наркотиков.

Такие обвинения было очень легко доказать, а вынесение приговора оборачивалось трагедией. И поскольку лечению и профилактике наркозависимости не уделялось никакого внимания, эпидемия крэка распространялась как смертельный вирус, сжигая город за городом, пока не поглотила целое поколение людей.

Сидя в одиночестве в своем новом кабинете, я вспомнила время, когда будучи молодым прокурором услышала разговор своих коллег в коридоре.

– Может, добавим парню преступление в составе организованной группы? – предложил один.

– А мы сможем доказать, что он был в банде? – спросил другой.

– Да ладно, ты же видел, как он одет, видел, на каком углу его подобрали. И он слушал запись этого рэпера, как там его…

Я вышла в коридор. «Эй, ребята, просто чтобы вы знали: моя семья живет в том же районе. У меня есть друзья, которые так одеваются. И у меня в машине можно услышать запись этого рэпера».

Я размышляла обо всем – о том, почему я баллотировалась на эту должность, кому я пришла помогать и о разнице между доказательством вины и получением судимости. В конце концов я решила, что нахожусь здесь, чтобы помогать жертвам. Как жертвам совершенных преступлений, так и жертвам самой системы уголовного правосудия, которая допускает несправедливость.

Для меня быть прогрессивным прокурором – значит учитывать эту двойственность и действовать в соответствии с ней. Это значит понимать, что когда человек лишает жизни другого человека, или ребенок подвергается растлению, или женщина изнасилована, то виновные заслуживают сурового наказания. Таков один из императивов справедливости. Но также необходимо понимать, что справедливость в системе правосудия, которая, по идее, должна быть гарантом справедливости, в большом дефиците.

Работа прогрессивного прокурора заключается в том, чтобы видеть тех, кого не замечают, говорить за тех, чьи голоса не слышны, находить и устранять причины преступлений, а не только их последствия, и проливать свет на неравенство и недобросовестность, которые ведут к несправедливости. Это значит признать, что не все нуждаются в наказании, что многим, совершенно очевидно, нужна помощь.

В дверь постучали. Это была Дебби. «Ты готова?» – спросила она с улыбкой.

«Буду через минуту», – ответила я. Еще минуту в тишине я слушала свое дыхание. Потом достала из портфеля ручку и желтый блокнот и принялась составлять список.

Не успела я усесться за свой стол, как вошел мой помощник по административным вопросам. «Босс, там еще одна мамочка».

«Спасибо, сейчас иду».

Я прошла по коридору в вестибюль и поздоровалась. За последние несколько недель это случалось уже не в первый раз. Не в первый раз приходила женщина и заявляла: «Мне надо поговорить с Камалой. Я буду говорить только с Камалой». Я знала, зачем пришла эта женщина. Это была мать убитого ребенка.

Женщина чуть не рухнула в мои объятия. Она была абсолютно внутренне опустошена. Ее переполняли скорбь и мука. И все же ее присутствие здесь было свидетельством силы. Она пришла ради своего ребенка, которого потеряла, – молодого человека, застреленного на улице. Прошло уже несколько месяцев со дня смерти ее сына, а убийца все еще разгуливал на свободе. Дело об убийстве сына этой женщины было одним из более чем семидесяти дел, которые не были раскрыты и лежали в полицейском управлении Сан-Франциско, когда я вступила в должность.

Некоторых из матерей, которые потеряли детей, я уже знала, с другими познакомилась во время кампании. Почти все они были чернокожими или латиноамериканками из районов с высоким уровнем преступности, и все они очень любили своих детей. Они собрались вместе и создали группу «Mothers of Homicide Victims». Отчасти это была группа поддержки, отчасти – правозащитная организация. Матери опирались друг на друга, чтобы справиться со своим горем. И они организовались, чтобы добиться справедливости для своих сыновей.

Эти женщины не были уверены, смогу ли я им помочь, но знали, что я по крайней мере встречусь с ними, то есть буквально «увижу их». Увижу их боль, увижу их страдания, соприкоснусь с душой, которая истекает кровью. Прежде всего они знали, что я увижу в них любящих, скорбящих матерей.

Но было и еще кое-что. Когда люди слышат, что ребенок умер из-за рака, погиб в автомобильной аварии или на войне, естественной реакцией людей являются коллективное сочувствие и забота. Однако когда ребенок гибнет вследствие уличного столкновения, реакция общественности часто бывает иной: практически повсеместное пожатие плечами, как будто это вполне ожидаемо. Ужасная трагедия потери ребенка превращается в еще один случай для статистики. Как будто обстоятельства смерти ребенка определяют ценность его жизни. Как будто утрата, которую переживает мать, менее значима, менее болезненна, менее достойна сострадания.

Я проводила женщину до своего кабинета, чтобы мы могли поговорить наедине. Она рассказала, что ее сына застрелили, что никто не был арестован, и никого это, кажется, не волнует. Она описала, как пришла в офис коронера, чтобы опознать тело, как лицо сына все время стояло у нее перед глазами. Рассказала, что оставляла сообщения для инспектора отдела убийств, предлагая возможные зацепки, но так и не получила ответа. Ничего не произошло – казалось, ничего и не происходит, и она не могла понять почему. Она схватила меня за руку и посмотрела прямо в глаза. «Он так много значил для меня. И сейчас по-прежнему много значит».

«Для меня тоже», – заверила я ее. Его жизнь должна была иметь значение для всех. Я велела своей команде как можно скорее собрать весь отряд инспекторов по расследованию убийств в конференц-зале. Я хотела знать, что происходит по всем делам.

Инспекторы явились, не зная, чего ожидать. В то время я не знала, что окружной прокурор обычно не вызывал их к себе. Одного за другим я попросила их проинформировать меня о состоянии нерасследованных дел об убийствах и потребовала подробно рассказать о том, что они собираются сделать, чтобы помочь нам добиться справедливости для семей потерпевших. Вопросы были резкие, и я сильно давила – как я позже узнала, сильнее, чем они ожидали. Мой тон их разозлил. Но это было правильно, и это нужно было сделать – независимо от того, поступал ли кто-либо так раньше.

Они всерьез восприняли мой призыв к действию. В течение месяца после встречи полицейский департамент начал новую кампанию, нацеленную на то, чтобы попытаться убедить свидетелей сделать шаг вперед. И со временем нам удалось сократить число нераскрытых убийств на двадцать пять процентов. Не каждое дело можно было раскрыть, но мы старались изо всех сил, чтобы все, что могло быть раскрыто, было раскрыто.

Некоторых удивила моя беспощадность. А другие, как мне известно, задавались вопросом, как я, чернокожая женщина, могу поощрять работу «машины», которая сажает за решетку все больше молодых цветных мужчин. Нет никаких сомнений в том, что система уголовного правосудия имеет серьезные недостатки, что ее работа основательно нарушена. И мы должны с этим разобраться. Нельзя игнорировать боль матери, смерть ребенка и тот факт, что убийца все еще ходит по улицам. Я считаю, что для людей, совершающих серьезные преступления, должны существовать серьезные наказания.

Я вела дела почти по всем мыслимым видам преступлений, включая дело человека, который во время ссоры буквально скальпировал свою девушку. Я преследовала преступников-садистов, которые совершали самые отвратительные, невообразимые действия против других людей. Я бывала на местах преступления, где были убиты люди, и добивалась обвинительных приговоров для тех, кто совершил убийство. Я стояла лицом к лицу с хладнокровными убийцами в зале суда, когда судья выносил им приговор о пожизненном заключении. И я не стеснялась призывать к вынесению более сурового приговора в определенных случаях. Так, например, в 2004 году в Калифорнии был принят предложенный мной законопроект о продлении сроков наказания для так называемых «джонсов», которые платили за секс с несовершеннолетними девочками.

Но давайте проясним: ситуация не такая – и не должна быть такой, – когда речь идет о менее серьезных преступлениях. Помню, как впервые посетила окружную тюрьму. Там было так много молодых людей, и в основном черные, темнокожие или бедные. Многие попали туда, потому что были зависимы, отчаялись или нищенствовали. Это были отцы, которые скучали по своим детям. Это были молодые люди, многие из которых оказались в составе банды, фактически не имея выбора. Большинство сидели не за насильственные преступления и все же оказались в водовороте массового лишения свободы. Эти жизни были разрушены вместе с жизнью семей, членами которых они были, и жизнью общин. Они должны стать живым памятником нереализованному потенциалу. И я хочу это прекратить.