Камала Харрис – Истины в моем сердце. Личная история (страница 42)

В какой-то момент одна из врачей отвела меня в сторону.

– Ну как себя чувствует мой прокурор? – спросила она.

Вопрос застал меня врасплох. Я была так сосредоточена на мамином благополучии, что не оставляла места ни для чего другого, но этот вопрос прорвался сквозь защитный барьер, который я поставила, чтобы не выдавать своих чувств. К горлу подступил ком. Мне было страшно. Мне было грустно. А самое главное, я не была готова.

Она спросила меня, слышала ли я что-нибудь об «упреждающем горе». Я не слышала, но термин был очень точным. Так много во мне было отрицания. Я не могла заставить себя поверить, что придется попрощаться с мамой. Однако где-то глубоко внутри я осознавала происходящее. И уже начала оплакивать свою потерю. Термин объяснял, что со мной происходит. Оказывается, если дать чувствам название, это может помочь справиться с ними. Это не означает, что вы перестаете переживать свою эмоцию, но если вы сможете ее назвать, то сможете и справиться с ней. И теперь я могла это сделать.

Когда экскурсия закончилась, я расстегнула мамин чемодан, чтобы помочь ей разложить вещи. Но у нее были другие планы. Сидя на кровати со скрещенными ногами, мама твердо произнесла:

– Ну ладно, здесь очень мило. Поехали домой.

– Мамочка, ты остаешься здесь на две недели, помнишь?

– Нет, ни за что. Я не останусь здесь на две недели.

Она повернулась к медикам, которые все еще находились в палате:

– Это было здорово. Спасибо. Мы уходим.

И мы ушли.

Вскоре после этого она оказалась в больнице. Именно тогда я начала замечать еще одну перемену. Сколько я себя помню, мама любила смотреть новости и читать газеты. Когда мы с Майей были детьми, она настаивала, чтобы мы каждый вечер перед ужином смотрели по телевизору новостную программу. Ей нравилось знать обо всем, что происходит в мире. И вдруг она потеряла к этому интерес. Ее деятельный мозг решил, что с него хватит. Хотя у нее еще оставались силы для нас.

Помню, когда я только вступила в гонку за пост генерального прокурора, она спросила, как идут дела.

– Мамочка, эти парни говорят, что надерут мне задницу.

Мама лежала на боку. Она перевернулась, посмотрела на меня и широко-широко улыбнулась. Она знала, кого воспитала. Она знала, что ее боевой дух живет во мне.

Когда пришло время хосписного ухода, мы отвезли ее домой, и она наконец позволила медсестре поехать с нами. Мы с Майей все еще не верили, что мама может умереть. До такой степени не верили, что, когда она сказала о своем желании поехать в Индию, мы заказали билеты на самолет и начали планировать путешествие. Мы придумали, как посадить ее в самолет, и договорились, что с нами поедет медсестра. Мы все сильно заблуждались – особенно я. Я не могла сказать маме «нет» – не потому, что она не согласилась бы, а потому, что просто не могла. О чем бы ни шла речь (пригласить домой сиделку, или остаться в частной лечебнице, или поехать в Индию), я даже думать не хотела о том, чтобы отказать ей. Я не хотела признавать, что ее время на исходе.

Однажды вечером, когда Майя, Тони, Мина и я сидели у мамы дома, прилетевшие в город тетя Мэри и тетя Ленор заехали нас навестить. Я решила что-нибудь приготовить. Никогда не забуду тот вечер. Я готовила тушеную говядину по рецепту Элис Уотерс[66]. Поджарила кубики мяса, поставила их томиться в красном вине – и внезапно мой мозг осознал, что происходит. Дыхание участилось. Мне казалось, что я сейчас потеряю сознание. Внезапно наваждение прошло. Надо было посмотреть правде в глаза. Скоро я потеряю маму, и я ничего не могу с этим поделать.

Мы позвонили нашему дяде в Индию и сообщили, что мама слишком больна и не может приехать. Он вылетел из Дели, чтобы повидаться с ней. Теперь я понимаю, что она ждала его – ждала, чтобы попрощаться. На следующее же утро мама скончалась.

Один из последних вопросов, который она задала медсестре хосписа, последнее, о чем она думала: «С моими дочерьми все будет в порядке?» До самого конца она оставалась нашей матерью.

И хотя я скучаю по ней каждый день, она всегда со мной, куда бы я ни пошла. Я все время думаю о ней. Иногда я поднимаю глаза и разговариваю с ней. Я так ее люблю. И нет на земле титула или почести, которыми я дорожила бы больше, чем правом сказать, что я дочь Шамалы Гопалан Харрис. Это самая дорогая истина, которую я сохраняю в своем сердце.

Глава 8. Стоимость жизни

Готовясь к написанию этой книги, я потратила много времени на просмотр фотоальбомов, обсуждение общих воспоминаний с Майей и распаковку старых коробок, включая вещи, которые хранила мама. Это было как подарок. У меня появилась возможность предаться приятным воспоминаниям, которые не всегда выходят на передний план моего сознания.

Когда мы росли, мама всегда готовила к Рождеству чили релльенос[67]. После ее смерти мне очень хотелось найти рецепт этого блюда. Я искала везде, где только можно, в том числе и в Интернете, но ничего похожего на рецепт маминого блюда не нашла. Я так расстроилась, как будто потеряла гораздо больше, чем просто вкус той еды, которую она готовила. И вот, роясь в своих кулинарных книгах, я нашла какой-то блокнот, открыла его, и рецепт выпал из него на пол. Увидев мамин почерк, я как будто перенеслась в детство. Как если бы мама была со мной и выполняла мои желания.

Еще я нашла пару прихваток, которые мы с Майей сплели на пластмассовых станках. Все, кто вырос в 1970-е, вероятно, знают, что это такое. Мама следила за тем, чтобы наши руки всегда были чем-то заняты, особенно когда мы смотрели телевизор. Именно тогда я научилась хорошо вязать крючком.

Мама любила жестикулировать во время разговора, ее руки всегда были в движении – она готовила, убирала, утешала. Она всегда была чем-то занята. Работа сама по себе была для нее чем-то ценным – особенно тяжелый труд. И мама позаботилась о том, чтобы мы, ее дочери, усвоили эту истину и важность целенаправленной работы.

Она разными способами демонстрировала нам, что ценит любой труд, а не только свой. Когда работа в лаборатории ладилась, мама приходила домой с цветами для нашей няни. «Я не смогла бы сделать то, что сделала, если бы ты не делала то, что ты делаешь, – говорила она. – Спасибо за все».

Она видела благородство в любом деле, которое необходимо сделать для блага общества. Она считала, что каждый человек заслуживает уважения за свой труд и что упорный труд должен быть вознагражден и почитаем.

То же самое я слышала в «Знаке радуги». Там рассказывали о «кампании бедных» доктора Кинга, о его вере в то, что «любой труд достоин уважения», о том, сколько усилий он приложил, чтобы это было так. В 1968 году доктор Кинг отправился в Мемфис, чтобы присоединиться к чернокожим мусорщикам в их борьбе за достойные условия труда. Изо дня в день эти рабочие ездили на грузовиках, которые вывозят городской мусор. Город не предоставлял им униформу: во время работы они были вынуждены пачкать собственную одежду. Они работали много часов, не имея возможности попить воды или вымыть руки. «Большинство контейнеров дырявые, – рассказывал один из мусорщиков. – Во время работы грязь течет по всему телу». Когда рабочие возвращались домой, они снимали одежду у дверей, а из нее сыпались опарыши.

За эту тяжелую и важную работу они получали немногим больше минимальной зарплаты. Им не платили сверхурочных. У них не было больничных. Если кто-то получал производственную травму (а это случалось часто), времени на восстановление не предполагалось, рабочего обычно увольняли. Если же из-за плохой погоды вывозить мусор было нельзя, мусорщиков отправляли домой без компенсации. Многие рабочие нуждались в государственной помощи, чтобы иметь возможность содержать семью.

Когда город отказался выплатить компенсацию семьям двух уборщиков, которых задавила машина для прессования мусора, терпение рабочих иссякло. Проявив мужество, 1300 мусорщиков города Мемфис объявили забастовку, требуя более безопасных условий труда, повышения зарплаты, льгот, а также признания своего профсоюза. Они бастовали, чтобы обеспечить благополучное существование своим семьям, своим детям и себе самим. Это была прежде всего битва за свое достоинство. На плакатах, которые они несли во время протестов, было написано: «Я человек».

Когда 18 марта 1968 года Кинг прибыл в Мемфис, в храме епископа Чарльза Мейсона собралась толпа из 25 тысяч человек, чтобы послушать его выступление.

«Мы так часто не замечаем работу тех, кто не занимается квалифицированным трудом, кто не выполняет так называемую серьезную работу, – сказал он. – Поэтому позвольте мне сказать сегодня, что всякий раз, когда ваш труд служит человечеству, являясь созидательным, он имеет ценность и должен быть уважаем».

«Мы устали, – объявил Кинг в Мемфисе. – Устали от того, что нашим детям приходится посещать переполненные второсортные школы. Мы устали жить в ветхих неудобных домах… Мы устали ходить по улицам в поисках работы, которой не существует… работать не покладая рук, трудиться каждый день и не получать заработной платы, достаточной для удовлетворения основных жизненных потребностей».

Шестнадцать дней спустя, когда Кинг вернулся в Мемфис, чтобы снова выступить в храме епископа Чарльза Мейсона от имени забастовщиков, он произнес речь «Я был на вершине горы»[68].