Камала Харрис – Истины в моем сердце. Личная история (страница 41)
За последние два десятилетия опиоидная эпидемия унесла жизни более 350 тысяч американцев. Но национальный кризис здравоохранения, с которым мы сталкиваемся сегодня, сам по себе является результатом провала политики общественного здравоохранения с того момента, как была разрешена продажа оксиконтина. Эта ситуация не похожа на ту, которую мы наблюдали во время эпидемии крэк-кокаина. Теперь наркотиками не торгуют на углу, теперь их распространяют люди в костюмах, в галстуках и белых халатах, в то время как производители лекарств скрывают сведения об опасности для здоровья.
Все началось в 1995 году, когда FDA одобрило оксиконтин и разрешило его производителю, Purdue Pharma, заявить, что, в отличие от предыдущих обезболивающих (перкоцета и викодина), оксиконтин обладает «сниженной привлекательностью» для зависимых людей, потому что его действие ощущается не сразу. Фирма Purdue Pharma ухватилась за эту возможность и в 1996 году развернула крупнейшую маркетинговую кампанию в истории фармацевтики. В основание кампании легло утверждение, что оксиконтин не вызывает привыкания. Руководители компании дали показания в Конгрессе по этому поводу и запустили целую программу по формированию лояльности у врачей и пациентов, убеждая их в том, что боль следует лечить более агрессивно, чем раньше, и что это можно сделать, не опасаясь зависимости в том случае, если обезболивающая таблетка – оксиконтин. И это несмотря на то, что официальные представители компании были проинформированы о том, что производимые компанией таблетки давят в порошок и нюхают, и есть данные о злоупотреблениях среди медиков, которых обвиняют в преступной продаже рецептов.
По сообщению журнала
По всей стране заработали «фабрики таблеток» – организации, сотрудники которых продавали рецепты и лекарства всем подряд. В период с 2007-го по 2012 год три крупных дистрибьютора фармацевтики (McKesson, Cardinal Health и AmerisourceBergen) заработали 17 миллиардов долларов, насытив опиоидами Западную Вирджинию. К 2009 году Соединенные Штаты потребляли более 90 % мирового гидрокодона и более 80 % оксикодона. К 2012 году, через 16 лет после выхода оксиконтина на рынок, медицинские работники выписали 259 миллионов рецептов на опиоиды. Для справки: в Америке насчитывается около 126 миллионов домохозяйств.
К концу 1990-х годов потребление героина в США резко сократилось по сравнению с пиком 1960–1970-х годов. Но когда в начале 2000-х стремительно возросли показатели опиоидной зависимости, торговцы героином нашли высоко мотивированную потребительскую базу для своего продукта, который был значительно дешевле и доступнее, чем лекарства, отпускаемые по рецепту. По данным NIH, примерно 80 % американцев, которые становятся зависимыми от героина, начинают с рецепта на опиоидное обезболивающее.
Опасность усугубилась в 2013 году, когда фентанил, исключительно смертоносный синтетический опиоид, в 50 раз сильнее героина, попал из Китая в американские сети поставок героина. По оценкам Центра по контролю и профилактике заболеваний, только в 2017 году в Америке было зарегистрировано 72 тысячи смертей от передозировки наркотиков. Это почти вдвое больше, чем десять лет назад. А в 2018 году центр опубликовал отчет, согласно которому смертность от опиоидов по-прежнему растет почти во всех регионах страны.
Когда я была генеральным прокурором, борьба с распространением опиоидов входила в число моих приоритетов. В 2011 году мы уничтожили крупную транснациональную организацию по незаконному обороту наркотиков, подготовив законопроект, затрудняющий печать поддельных рецептурных бланков. Мы преследовали «фабрики таблеток» и закрывали так называемые центры реабилитации, которые выписывали избыточное количество лекарств, что приводило к смерти пациентов. Когда финансирование программы мониторинга наркотиков в моем департаменте было урезано, мы боролись изо всех сил, пока не восстановили размеры бюджета. Система мониторинга позволяла врачам и фармацевтам быстро получить доступ к истории выписки рецептов пациенту и убедиться, что он не ищет одни и те же обезболивающие в нескольких местах одновременно. Мы привлекали к суду преступников, которые продавали опиоиды через сайт объявлений, и подали иск против фармацевтической компании за завышение цен на лечение опиоидной зависимости.
Как отреагировало федеральное правительство? Не так, как можно было бы ожидать. По данным совместного расследования программы
В 2017 году администрация назвала опиоидный кризис чрезвычайной ситуацией в области общественного здравоохранения, но фонд, который она использовала для борьбы с ним, составлял всего лишь 57 тысяч долларов (я не шучу). То есть менее одного доллара на каждого человека, умершего в том году от передозировки наркотиков. Это бессовестно. И если бы республиканцам удалось отменить закон «О доступном медицинском обслуживании», они бы лишили три миллиона американцев доступа к лечению наркозависимости.
Это кризис, который требует серьезной мобилизации на федеральном уровне. Мы должны немедленно объявить чрезвычайное положение, которое обеспечило бы дополнительное финансирование для борьбы с зависимостью, – и предоставить таким местам, как Чилликот, больше ресурсов для оплаты лечения наркомании, больничных услуг, обучения персонала необходимым навыкам и многого другого.
Эту проблему следует решать по всему спектру ее составляющих, начиная с поддерживающих программ для тех, кого специалисты называют «неопределившимися» – то есть людей, которые еще не готовы осознанно приступить к лечению.
Мы должны обеспечить людям, страдающим зависимостью, доступ к медикаментозному лечению таким препаратом, как бупренорфин, который предотвращает абстинентный синдром и снижает потребность в наркотике, не производя такого эффекта, как героин или оксиконтин. Многие страховые компании покрывают расходы на опиоиды, взимая более 200 долларов в месяц за бупренорфин. Это должно прекратиться.
В то же время необходимо создать федеральный стандарт лечения расстройств, связанных с употреблением наркотических веществ. Сейчас во многих штатах по всей стране можно открыть центр лечения наркомании, не имея для этого соответствующей квалификации. Нет никаких требований к надлежащей подготовке персонала или научно обоснованному лечению. В результате многие американцы, которые набрались смелости и сил, чтобы пройти реабилитацию, обнаруживают, что, несмотря на все расходы, не получили должной помощи и лечение не имело эффекта.
Следует также восстановить полномочия Управления по борьбе с наркотиками в преследовании крупных производителей фармацевтики и дистрибьюторов за их роль в создании и поддержании кризиса. Надо вкладываться в работу правоохранительных органов по пресечению поставок фентанила из Китая.
Наконец, мы должны понимать, что по своей сути это вопрос общественного здравоохранения, а не уголовного правосудия. Нельзя повторять ошибки неудачной войны с наркотиками, из-за которой множество людей, зависимых от крэка, оказались в тюрьме. Желание избавиться от боли, физической или эмоциональной, нормально для человека – и он найдет способ сделать это. Иногда это означает получить помощь, а иногда – подсесть на героин. Наша задача состоит не в том, чтобы наказывать своих друзей, членов семьи и соседей, бросая их за решетку. Задача в том, чтобы вывести их на правильный путь и научить справляться со своей болью.
Мама чувствовала себя все хуже, ей был необходим более тщательной уход, чем мы могли ей обеспечить. Мы хотели нанять сиделку, чтобы помочь ей – и мне. Но мама отказывалась от помощи.
– Я в порядке. Мне никто не нужен, – уверяла она, хотя едва могла встать с постели.
Надо было настаивать, но мне не хотелось этого делать. Рак – болезнь, борьбе с которой она посвятила всю свою жизнь, – теперь опустошал ее. Ее тело сдавалось. Лекарства мешали ей оставаться самой собой. Я не хотела быть человеком, который лишает ее достоинства.
И мы как-то справлялись. Я готовила для нее изысканные блюда, наполняя дом запахами детства, которые напоминали нам обеим о счастливых временах. Когда я не была на работе, то чаще всего сидела с ней, рассказывала истории, держала за руки, помогала ей пройти через страдания химиотерапии. Я купила ей шляпы после того, как у нее выпали волосы, и мягкую одежду, чтобы ей было максимально комфортно.
Как выяснилось, угасание не происходит плавно. Это не равномерный процесс. Состояние мамы стабилизировалось и оставалась неизменным неделями и месяцами, а затем, прямо за одну ночь, резко ухудшалось. Во время одного особенно тяжелого периода я убедила ее провести две недели в еврейской частной лечебнице (известной высоким уровнем ухода и доброжелательным отношением к пациентам), где за ней осуществлялся бы круглосуточный уход, в котором она так нуждалась. Мы собрали вещи и поехали туда. Персонал отнесся к нам невероятно внимательно. Они провели маму по заведению, показали ее палату, познакомили с врачами и медсестрами и объяснили распорядок.