Камала Харрис – Истины в моем сердце. Личная история (страница 38)
Альтернативой является импорт более дешевых лекарств из стран-производителей. Например, вам нужен крестор. Что, если бы вы могли купить его в Канаде со значительной скидкой? Одно из моих самых первых голосований в Конгрессе проходило по вопросу беспрепятственной покупки лекарств у нашего северного соседа. Поправка, за которую я проголосовала, получила поддержку обеих партий, но мощное фармацевтическое лобби одним щелчком сделало невозможным ее принятие.
Фармацевтические компании уже много лет имеют влияние на Конгресс, и их власть усиливается. Отчет некоммерческой организации «Граждане за ответственность и этику в Вашингтоне» показал, что в 2017 году 153 компании и организации лоббировали ценообразование на лекарства. В сравнении с данными за предыдущие пять лет, количество компаний выросло в четыре раза. В 2016 году, опасаясь, что Конгресс действительно может начать контролировать цены на медицинские препараты, PhRMA (торговая ассоциация, представляющая крупнейших производителей лекарств) увеличила свои членские взносы на 50 процентов, чтобы собрать еще 100 миллионов долларов на борьбу с законодателями. Неудивительно, что за последнее десятилетие фармацевтические фирмы потратили на лоббирование своих интересов около 2,5 миллиарда долларов. Только представьте, какое количество испытаний новых лекарств можно было бы провести на эти деньги!
Производители лекарств также поддерживают систему, с помощью которой они могут подавить конкуренцию со стороны непатентованных брендов. Так, доступные аналоги не появляются на рынке годами. Производители тем временем продолжают поднимать цены без всяких угрызений совести.
Возьмем в качестве примера компанию Mylan. За семь лет она подняла цену на эпипен (средство от анафилактического шока) почти на 500 %. В период с октября 2013-го по апрель 2014 года компания повысила цену на правастатин (статин, который помогает снизить уровень холестерина и предотвратить возникновение сердечных заболеваний) на 573 %. В тот же период Mylan подняла цену на альбутерол (распространенное средство от астмы) с 11 до 434 долларов. Не нужно быть прокурором, чтобы увидеть что-то странное в повышении цены на 4000 %.
Отпускаемые по рецепту лекарства не являются предметом роскоши. Совсем наоборот. Мы не хотим в них нуждаться! Никто не стремится иметь аллергию на арахис, страдать от сердечных заболеваний или астмы. Никогда не забуду, какой ужас испытала, когда у Мины в детстве случился такой сильный приступ астмы, что Майе пришлось позвонить 911. Наживаться на том, что потребители буквально не могут жить без некоторых препаратов, бессердечно и цинично.
Одновременно с резким повышением цен производители фармацевтики сокращают свои затраты на исследования и разработку новых лекарственных средств. Например, в январе 2018 года фирма Pfizer объявила, что больше не будет участвовать в исследованиях, направленных на изучение болезней Альцгеймера и Паркинсона, которыми страдают десятки миллионов людей по всему миру.
Слишком многие из наших соотечественников страдают от высоких цен на лекарства и вынуждены выбирать между приемом препаратов, в которых они нуждаются, и покупкой других предметов первой необходимости, например еды. И это без учета тех финансовых рисков, которые связаны с попаданием в отделение неотложной помощи.
За шесть месяцев медиахолдинг Vox изучил более 1400 счетов за неотложную помощь и обнаружил целый ряд случаев, когда размеры взимаемой платы были просто возмутительными. Вот один такой пример: родители привезли своего ребенка в отделение «Скорой помощи» после того, как он упал и ударился головой. Крови не было, но родители волновались из-за ушиба, поэтому вызвали «Скорую» и отвезли ребенка в больницу. Врачи определили, что с ребенком все в порядке. Ему дали бутылочку с детским питанием и выписали менее чем через четыре часа после прибытия. Когда пришел счет, родители обнаружили, что должны больнице почти 19 тысяч долларов. В другом случае женщина сломала лодыжку и была экстренно прооперирована. Несмотря на то что у нее была медицинская страховка, страховая компания решила, что больница требует слишком многого. Вместо того чтобы полностью оплатить лечение, они предоставили пациентке право самой заплатить 31 250 долларов. Еще один пациент, попавший в аварию на мотоцикле, перед операцией удостоверился, что больница, в которую его доставили, попадает в список больниц его страховой компании. Но на услуги оперировавшего его хирурга действие его страховки не распространялось. В результате пациенту пришлось заплатить 7924 доллара.
А что делать, если вы входите в число более чем 43 миллионов американцев, которые в течение года периодически нуждаются в психиатрической помощи? Даже если у вас есть страховка, найти психиатра, который примет вас по ней, чрезвычайно трудно. Почти половина психиатров не работают по страховке. У них нет мотива подписывать договор о взаимодействии со страховой компанией, потому что возмещение стоимости их услуг происходит по очень низким ставкам. В результате если вам требуется такое лечение, то, скорее всего, вам придется заплатить. А поскольку постоянный уход стоит невероятно дорого, люди склонны вообще от него отказываться. Количество людей, страдающих от депрессии, в Соединенных Штатах растет, особенно среди молодежи. И все чаще и чаще доступ к необходимому лечению могут получить только те люди, которые способны заплатить за него из своего кармана.
Проблема сохранения психического здоровья упирается не только в стоимость лечения. Существует также проблема общей нехватки квалифицированных врачей. По данным министерства здравоохранения и социальных служб, к 2025 году Соединенным Штатам потребуется увеличить количество специалистов в области психиатрии на 10 тысяч человек, чтобы удовлетворить ожидаемый спрос. А если рассматривать проблему на региональном уровне, она выглядит еще серьезнее. Так, в Алабаме на каждые 1260 человек приходится только один специалист, в Техасе – один специалист на каждые 1070 человек, в Западной Вирджинии – на каждые 950 человек. По данным отчета агентства New American Economy, примерно в 60 процентах округов нет вообще ни одного специалиста по психиатрии. В сельских округах, где проживают 27 миллионов человек, всего 590 психиатров – один на 45 762 человека.
Даже в штате Мэн, в котором показатели оказания психиатрической помощи наиболее высоки, лечения заболеваний не получают 41,4 процента взрослых. Только вдумайтесь в эти цифры! Представьте себе, что в вашем родном городе четверо из каждых десяти пациентов с переломами не получили лечения, четверо из каждых десяти инфицированных остались без внимания врачей, четверо из каждых десяти пациентов с сердечными приступами были проигнорированы. Вы бы воскликнули: «Это недопустимо!» – и были бы правы. Точно так же недопустимо, чтобы психическое заболевание не лечилось, а игнорировалось.
Лечение рака моей матери приобрело унылый рутинный характер. Днем я отвозила ее в больницу на химиотерапию. Каждый раз мы видели там множество одних и тех же людей – мужчин и женщин разного возраста, подключенных к аппарату, с помощью которого в их организмы попадали токсичные вещества. Люди надеялись, что препараты спасут им жизнь. Создавалось странное, неестественное ощущение нормальности происходящего. Иногда мне приходилось оставлять маму и забирать ее уже после химиотерапии. Однако часто я предпочитала ждать, составляя ей компанию, ей тоже это нравилось.
Иногда от химиотерапии у нее пропадал аппетит. В другие дни она была голодна, и я приносила ей ее любимые сливочные круассаны из пекарни неподалеку. Не раз ей приходилось попадать в больницу с осложнениями, и я помню много тяжелых дней и ночей под этими флуоресцентными лампами. Когда мама спала, я ходила по длинным коридорам, заглядывая в палаты. Иногда люди поднимали головы, а иногда нет. И слишком часто они лежали там в одиночестве. Именно тогда во мне окрепло убеждение, что никто не должен оставаться в больнице без поддержки – а это случается со многими.
Такая ситуация сильно подавляет человека. Химиотерапия истощает – часто мама была настолько слаба, что могла только спать. А между тем нужно было принимать еще много лекарств, бороться с возможными побочными эффектами терапии, исключать противопоказания и следить за множеством других вещей. Что делать, если ее организм плохо воспримет новое лекарство, как это случалось не раз? Я должна была координировать уход за ней, следить, чтобы врачи совещались друг с другом, убеждаться, что она получает надлежащее лечение. Я часто задавалась вопросом, что было бы с мамой, если бы нас не было рядом, чтобы говорить от ее имени.
Так я пришла к выводу, что у пациентов должны быть адвокаты с опытом работы в медицинской сфере. Каждый человек с острым заболеванием должен иметь надежного, умелого защитника. В конце концов, мы же решили, что, если на карту поставлена свобода, люди имеют право на адвоката. Мы сделали это потому, что понимаем: большинство людей не сталкивались с судебной системой, и даже если сталкивались, в стрессовой ситуации бывает трудно выносить объективные суждения. То же самое относится и к больнице. Эмоции зашкаливают. Люди попадают в незнакомую среду, где говорят на особом языке медицинской терминологии. Так, людям, возможно, приходится принимать решения, когда они напуганы, или испытывают боль, или они напичканы лекарствами – или и то, и другое, и третье. От пациентов требуют быть достаточно сильными, чтобы контролировать процесс в тот момент, когда они чувствуют себя совершенно беззащитными. У нас должны быть опытные адвокаты, которые возьмут на себя эту обязанность, чтобы пациенты и их семьи могли сосредоточиться на лечении.