Камала Харрис – Истины в моем сердце. Личная история (страница 36)
Когда я попыталась поговорить с сотрудниками изолятора, их ответы меня не удовлетворили. Они сказали, например, что видеоконференции с детьми – это услуга, которая предоставляется безвозмездно и в любое время. Они утверждали, что и за телефонные звонки тоже не нужно платить. Однако когда я спросила матерей, знают ли они об этом, те сразу же ответили: «Нет». О возможности видеосвязи они даже не знали. Когда я вернулась в Вашингтон и приняла участие в слушаниях судебного комитета с Мэтью Олбенсом, заместителем директора по принудительной депортации в иммиграционной и таможенной полиции, наш обмен мнениями был весьма откровенным.
Я рассказала Олбенсу, как во время визита в Отай Месу узнала от задержанных родителей, что за выполнение какой-либо работы, такой, например, как мытье туалетов или стирка белья, им платили один доллар в день.
– Вам знакома эта практика? – спросила я.
– Многие из лиц, находящихся под стражей, имеют право подать заявление и работать на добровольной основе, – ответил Олбенс. – Работать не обязательно. Находящиеся под стражей могут работать добровольно, по желанию. Многие решают работать, просто чтобы скоротать время, пока ждут слушания по своему делу или ожидают выдворения из страны…
– Вы считаете, что люди добровольно выбирают чистку туалетов, чтобы скоротать время? Вы это хотите сказать?
– Я хочу сказать, что под нашей опекой находится большое количество людей, которые добровольно участвуют в трудовой программе.
– Чистят туалеты? Сэр, это вы хотите сказать?
– Я не знаю всех задач, которые ставятся перед этими людьми, но повторяю, это добровольно.
Добровольно? Не думаю.
Самый шокирующий ответ во время пребывания в Отай Месе я получила, когда задала сотрудникам изолятора вопрос, который задавали мне многие люди:
– Кто отвечает за процесс воссоединения этих семей?
Несколько секунд они тупо смотрели друг на друга, пока один из них (который, по-видимому, был старше остальных) не ответил:
– Ну, пусть буду я.
После чего он признал, что не имеет ни малейшего представления ни о плане, ни о том, предпринимаются ли какие-либо усилия по воссоединению семей.
Позже стало известно, что регистрационные записи, устанавливающие связь между родителями и детьми, исчезали из федеральных архивов. В некоторых случаях, по непостижимым причинам, записи были фактически уничтожены. Когда федеральный суд постановил, что семьи должны быть воссоединены в течение тридцати дней, правительственным чиновникам пришлось прибегнуть к ДНК-тестам, чтобы попытаться выяснить, какие дети к какой семье принадлежат.
Перед тем как покинуть изолятор, я заверила матерей, что они не одиноки, – что за них борются люди, много людей, и я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь им. Выйдя на длинную подъездную дорожку, я стала свидетелем акта солидарности. Сотни людей собрались за оградой, устроив пикет в поддержку семей. Люди всех возрастов и происхождения – там были дети, студенты, родители, бабушки и дедушки – приехали в Отай Месу, потому что разделяли боль и горе запертых там женщин.
Я присоединилась к толпе единомышленников, многие из которых держали плакаты: «Estamos con ustedes!»[62], «Семьи должны быть вместе!», «Мы не отступим!» Под палящим летним солнцем я рассказала прессе о том, что видела: «Эти матери, если хотите, дали показания. Они поделились своими историями, и это личные истории о нарушении прав человека, совершенном правительством Соединенных Штатов. Но мы выше этого, и мы должны бороться с такими вещами. То, что происходит, противоречит всем принципам, которые нам дороги. Эти принципы дают нам ощущение того, кто мы есть, когда мы с гордостью называем себя американцами. Однако сейчас у нас нет причин гордиться».
Эти женщины совершили опасное путешествие в Америку со своими детьми, потому что знали, что в родной стране им еще хуже. Они имеют законное право на получение убежища, но когда они прибывают, мы называем их преступниками. Мы обращаемся с ними как с преступниками. Это не похоже на гражданское общество и не похоже на сострадание. Правительство Соединенных Штатов навлекло величайший позор на американский народ.
Ценности, поставленные здесь на карту, намного значительнее, чем сами дебаты по вопросам иммиграции.
Ребенок будет чувствовать себя в безопасности только в том случае, если родители укутают его одеялом в конце дня, обнимут и поцелуют, расскажут сказку на ночь. Он должен заснуть под звук их голоса. Нет ничего важнее для родителей, чем разговаривать с ребенком перед сном, отвечать на его вопросы, утешать и успокаивать, убеждать в том, что все будет хорошо. Эти ритуалы связывают родителей и детей во всем мире. Это часть общечеловеческого опыта.
Когда началось воссоединение семей, все увидели, насколько позорными были действия правительства. В
Одна женщина, которую разлучили с детьми, вспоминала, что ее держали в камере с почти пятьюдесятью другими матерями. Охранники объявили, что за вопросы о детях их будут лишать пищи. Беременная женщина упала в обморок от голода. Она рассказала, что в изоляторе у детей нет ни обуви, ни одеял и что некоторым людям в камерах приходится спать стоя. Детей унижали, называли «животными» и «ослами». Это, конечно, только те примеры, которые нам известны, – немногие из тысяч других, о которых мы, возможно, никогда не услышим. Дети, оторванные от родителей, будут страдать всю жизнь из-за действий правительства. Такое поведение не просто аморально, оно бесчеловечно. И поэтому я внесла в Сенат законопроект, обязывающий сотрудников иммиграционных служб носить нательные камеры, чтобы прекратить эту порочную практику. Благодаря этой мере их работа станет прозрачной и подотчетной.
Об обществе судят по тому, как оно относится к детям, – и история сурово осудит нас за совершенное. Большинству американцев это уже известно. Большинство американцев потрясены и пристыжены. Мы выше этого. И мы должны исправить те ошибки, которые администрация совершила от нашего имени.
Глава 7. Здоровье для всех
– Ну как тебе там? – спросила я.
– Пока хорошо, – ответила Майя. – Правда, еще не было зимы.
Шел 2008 год. Майя прилетела из Нью-Йорка, где недавно стала вице-президентом по вопросам демократии, прав и правосудия в Фонде Форда. Мы и до этого жили в разных городах, но всегда могли приехать друг к другу на машине. Теперь между нами было почти три тысячи миль. Мне тоже приходилось привыкать.
Мы сидели в ресторане и ждали маму, которая пригласила нас на ланч. Все трое были рады тому, что снова можем встретиться в одном городе, пусть и ненадолго. Столько времени прошло со времен нашей жизни на равнинах Беркли, однако мы по-прежнему оставались «Шамалой и девочками».
– Фонд делает потрясающие вещи, – рассказывала сестра. – И я собираюсь…
Майя замолкла на полуслове. Она смотрела куда-то мне за спину. Я обернулась. В ресторан только что вошла мама. Мама (наименее тщеславный человек из всех, кого я знала) выглядела так, словно приготовилась к фотосессии. Она была одета в яркий шелк, довольно заметно накрашена (чего никогда не делала), волосы хорошо уложены. Мы с сестрой переглянулись.
– Что происходит? – шепнула я ей, пока мама шла к нашему столику.
Майя подняла бровь и пожала плечами. Она была озадачена не меньше, чем я.
Мы обнялись, поздоровались, и мама уселась за столик. Официант принес корзинку с хлебом. Мы просматривали меню и заказывали еду, весело болтая.
А потом мама глубоко вздохнула и протянула к нам через стол руки.
– Мне поставили диагноз «рак толстой кишки», – сказала она.
Рак… Мама… Пожалуйста, только не это!
Знаю, многие понимают, что я испытала в тот момент. Даже сейчас, когда я вспоминаю об этом, меня охватывает ужас. Это был один из худших дней в моей жизни.
Суровая правда жизни заключается в том, что каждый из нас рано или поздно пройдет через подобный опыт, будь то необходимость примириться со смертельной болезнью любимого человека или переживание собственной. Мама, всю жизнь изучавшая раковые клетки под микроскопом, прекрасно понимала: независимо от того, кто мы и откуда, наши тела, по сути, одинаковы. Они работают одинаково – и ломаются одинаково. Никто не получит поблажки. В какой-то момент все мы столкнемся с прогнозом, который потребует глубокого взаимодействия с системой здравоохранения.
Вместе с осознанием диагноза приходит так много: боль, беспокойство, депрессия, страх.