Камала Харрис – Истины в моем сердце. Личная история (страница 22)

– Почему ты сидишь на месте? – отчитывала я его. – Почему ты не в капитолии? Знаю, у тебя важная работа, но сейчас нет ничего важнее этого. Ты должен быть там! Никто из них не должен улизнуть! Каждый должен поговорить с одним из нас лично!

Когда законопроект был вынесен на голосование, у нас все еще не было большинства. Многие законодатели планировали уклониться от голосования, чтобы не пришлось занимать ту или иную позицию. Но нам нужно было, чтобы сорок один человек проголосовал «за». Неявка была равносильна голосу «против».

У спикера Переса был план: он сделает голосование открытым, а мы тем временем продолжим увещевать законодателей, чтобы они перешли на нашу сторону. Смысл был в том, что если они не захотят голосовать, то голосование просто затянется на неопределенное время. Согласно плану, в начале процедуры один из наших союзников задал уточняющий вопрос:

– Сколько длилось самое долгое открытое голосование в истории?

– Насколько мне известно, – ответил Перес, – самое долгое открытое голосование заняло час и сорок пять минут, но вы же знаете, как я люблю соревноваться. Я готов продержаться гораздо дольше!

В этот момент все поняли, что он не шутит, и зеленые огоньки начали загораться.

Я сидела в кабинете Даррелла Стейнберга, который тогда был председателем сената и тоже играл важную роль в нашей кампании, и наблюдала за происходящим по внутренней видеосвязи. Моя задача состояла в том, чтобы отслеживать законодателей, которые еще не явились на голосование или толпились в задних рядах. «Вижу, что вы еще не проголосовали, – тут же писала я им. – Идите голосовать. Уже пора». Мы переходили от человека к человеку, а Джон снова и снова повторял одну и ту же фразу:

– Все ли члены совета, которые решили голосовать, проголосовали?

Он был похож на ведущего аукциона.

Казалось, это длилось целую вечность. Но на самом деле уже через пять минут мы получили сорок первый голос. Джон закрыл голосование, и мы объявили победу. Законопроект прошел утверждение в сенате штата и был подписан губернатором. Нам удалось то, что, по всеобщему убеждению, было невозможно! Это был самый приятный момент в моей жизни и свидетельство того, что даже на неприглядной политической кухне можно добиваться окрыляющих результатов.

Тем временем наше подразделение по борьбе с ипотечным мошенничеством работало во всю мощь. Оно продолжало расследовать и преследовать в судебном порядке серьезных ипотечных мошенников. Глава одной из крупных фирм, занимавшихся такими аферами, был приговорен к двадцати четырем годам заключения. Благодаря усилиям поистине экстраординарной команды мы смогли получить (помимо 18 миллиардов) 300 миллионов долларов от JPMorgan. Эти деньги пошли на возмещение убытков пенсионного фонда штата, который пострадал в результате инвестирования в ипотечные ценные бумаги. Мы также добились выплат 550 миллионов от SunTrust Mortgage, 200 миллионов от Citigroup и еще 500 миллионов от Bank of America – все в связи с ипотечным кризисом.

Конечно, это были важные победы. Но не такие, которые хотелось праздновать: несмотря на то, что многим людям мы помогли, миллионы американцев по всей стране все еще страдали. И несмотря на получение миллиардов, которые мы вернули, многие люди все равно потеряли свои дома. Структурный ущерб экономике оказался настолько глубок, что даже при наличии определенных компенсаций многие люди не могли платить по ипотечным кредитам и сводить концы с концами. Не было работы – не было и жалованья.

Бесчисленное количество американцев видели, как уничтожается их кредит. Мечты родителей об оплате образования детей растаяли как дым. Семьи одновременно сталкивались со множеством стрессов – безработица, отсутствие жилья, внезапная смена школы. Исследование, опубликованное в журнале Lancet, показало, что «рост безработицы в США во время рецессии привел к увеличению количества самоубийств на 3,8 %, что соответствует примерно 1330 случаям суицида».

Во многих отношениях последствия той катастрофы мы переживаем и сейчас, в 2018 году. Во Фресно подавляющее большинство домов по-прежнему оцениваются ниже своей стоимости до рецессии. На национальном уровне пострадало благосостояние среднего класса и по большей части ситуация так и не выровнялась.

Исследования показывают, что кризис непропорционально сильно сказался на семьях чернокожих. По информации из независимого доклада Совета по исследованиям в области социальных наук, подготовленного по заказу Американского союза защиты гражданских свобод, белые и черные семьи одинаково сильно пострадали от кризиса 2007–2009 годов, однако к 2011 году «потери среднестатистической белой семьи снизились до нуля, в то время как среднестатистическая черная семья потеряла еще 13 процентов своего дохода». Последствия этого таковы: «Медианный доход среднестатистической черной семьи в 2031 году будет почти на 98 тысяч долларов ниже, чем если бы не случилось Великой рецессии».

Иными словами, будущие поколения будут страдать из-за глупости и жадности своих предшественников. Мы не можем изменить то, что уже произошло. Но мы можем сделать так, чтобы это никогда не повторилось.

Культура Уолл-стрит не изменилась. Сменились только некоторые правила. Банки финансируют полномасштабную битву за отмену реформ Уолл-стрит эпохи Обамы, которые помогли держать их в узде. Там, где не получилось отменить новые законы, они сделали все возможное, чтобы обойти их. Согласно аналитической статье в Wall Street Journal, в период с 2010-го по 2017 год крупнейшие банки инвестировали 345 миллиардов долларов в субстандартные кредиты, направляя деньги в небанковские финансовые учреждения, или так называемые теневые банки. «Банки утверждают, что кредитовать небанковских кредиторов безопаснее, чем иметь дело непосредственно с потребителями с плохими кредитными историями и компаниями с шаткими балансами, – отмечает автор статьи. – Тем не менее это означает, что банки по-прежнему дают кредиты, от которых, по их словам, они отказались из-за кризиса и в связи с высокими кредитными рисками».

Между тем в 2017 году президент назначил руководителем Бюро финансовой защиты потребителей человека, который назвал это самое бюро «посмешищем» и приступил к его активному демонтажу изнутри. В 2018 году вместо ужесточения правил на Уолл-стрит Конгресс отменил основные меры защиты, освободив некрупные банки от нормативов, которые удерживали их под контролем. Это не просто неприемлемо. Это возмутительно.

Нам еще многое предстоит сделать. Нам надоело, что банкам сходит с рук такое безрассудное поведение? Должны ли мы запретить им втягивать нас в очередную рецессию? Согласны ли мы, что домовладельцы заслуживают того, чтобы к ним относились с уважением и не рассматривали как строки на балансе? И если да, то есть только один способ добиться изменений, к которым мы стремимся: использовать право голоса и проголосовать.

Глава 4. Свадебные колокольчики

Всякий раз, когда я впервые приезжаю в какую-нибудь страну, я стараюсь посетить здание Верховного суда. Это своего рода памятник, возведенный не только для того, чтобы разместить зал суда, но и для того, чтобы выразить определенную идею. Например, здание Верховного суда Индии в Нью-Дели внешне напоминает сбалансированные весы правосудия. Прямые углы культового здания Верховного суда Израиля в Иерусалиме выражают принцип незыблемости закона, а изогнутые элементы и стекло в оформлении представляют изменчивую природу правосудия. Это здания, которые умеют говорить.

То же самое можно сказать и о здании Верховного суда Соединенных Штатов, которое, на мой взгляд, является самым красивым из всех. Его архитектура возвращает нас к самым истокам демократии, как будто перед нами современный Парфенон. В нем воплощены величие и сила, но в то же время достоинство и сдержанность. Поднимаясь по ступеням к необыкновенному портику с коринфскими колоннами, мы видим в этих линиях основополагающие устремления нации. Именно там высечены в камне слова «Равное правосудие по закону». И именно это обещание привело меня в здание Верховного суда 26 марта 2013 года.

Когда я приехала, здание, по правде говоря, выглядело не лучшим образом. Чтобы хоть как-то замаскировать его неприглядный вид, фасад задрапировали сеткой, на которой размещалась фотография строения в натуральную величину. Выглядело это примерно так же, как футболка оверсайз с фотографией в бикини на груди. Но все равно величие здания не вызывало сомнений.

Меня проводили на мое место в зале суда. Внутри здания не разрешают фотографировать и снимать на видео, поэтому большая часть граждан не знает этого места. До того дня и я не видела здания изнутри. Я с благоговением огляделась: потрясающий розовый мрамор, ярко-красные драпировки и причудливый потолок, внушительная скамья с девятью пустыми креслами. Мне представилась та богатая история, молчаливыми свидетелями которой были эти стены. Но в отличие от музея или, к примеру, Геттисберга[46], где для потомков проводится консервация истории, Верховный суд – это место, где история жива и продолжает активно разворачиваться с каждым решением.

Чуть позже десяти часов утра девять судей вошли в зал и заняли свои места.