Камала Харрис – Истины в моем сердце. Личная история (страница 19)

В глазах у него стоял ужас. Ребенок решил, что его отец в буквальном смысле тонет.

Думать об этом было очень тяжело. Но метафора была точной: множество людей тогда, образно выражаясь, ушли под воду. Они цеплялись за соломинку. И с каждым днем все больше и больше отчаявшихся сдавались.

В ходе нашей битвы с банками мы слышали множество историй, которые наглядно иллюстрировали, что обсуждаемые вопросы не относятся к интеллектуальной или академической сфере – речь идет о жизни людей. Во время одного круглого стола женщина с гордостью описывала дом, который она приобрела в 1997 году на все свои сбережения. Это был первый купленный ею в жизни дом. В начале 2009 года, на месяц задержав выплату по кредиту, она позвонила своему кредитору и попросила совета. Его представители обещали помочь, но после этого несколько месяцев заставляли ее оформлять и отправлять им по факсу бесконечные бумаги. Затем присылали ей другие документы без всяких объяснений, требуя, чтобы она их подписала, держали ее в неведении, когда она задавала вопросы. А в результате лишили ее права выкупа и забрали дом.

Поделившись со мной своей историей, эта женщина заключила, с трудом сдерживая слезы: «Простите меня. Я понимаю, это всего лишь дом…»

Но она знала, как и все мы, что этот дом никогда не может быть «всего лишь домом».

Первая возможность лично принять участие в общегосударственном обсуждении проблемы появилась у меня в начале марта. Национальная ассоциация генеральных прокуроров (обозначавшаяся «говорящей» аббревиатурой NAAG[43]) проводила свою ежегодную многодневную встречу в отеле Fairmont в Вашингтоне, округ Колумбия. Я прилетела на нее со своей командой. Все пятьдесят генеральных прокуроров были размещены в алфавитном порядке по названиям штатов. Я заняла свое место между Арканзасом и Колорадо.

Когда разговор перешел от общих дел к общегосударственному расследованию, мне вдруг стало ясно, что оно не завершено: без ответа оставалось множество вопросов. Между тем речь на встрече шла о том, что проблема урегулирована. Была озвучена определенная сумма, и у меня сложилось впечатление, что в целом сделка состоялась. Оставалось только разделить деньги между штатами – именно это и происходило.

Я была ошеломлена. На чем основаны расчеты размеров этой суммы? Как они ее рассчитали? Как можно договариваться об урегулировании, если расследование не закончено?

Но больше всего меня потряс не произвольный выбор суммы. Шокировало то, что в обмен на урегулирование банки должны были получить полное освобождение от любых потенциальных претензий – фактически «пустой чек», иммунитет на случай любого преступления, которое могло быть совершено в прошлом. Это означало, что после достижения договоренности по вопросу о робоподписях мы вообще не сможем возбуждать против них дела, связанные с ипотечными ценными бумагами, ввод в обращение которых привел к кризису.

Во время перерыва в сессии я собрала свою команду. Во второй половине дня на повестке снова были вопросы урегулирования.

«Больше я туда не пойду, – заявила я. – Там уже все решено».

Я понимала, что они просто вернутся к тому, на чем остановились. Участники совещания не собирались идти на попятный только потому, что новый генеральный прокурор выразил несогласие. Но если бы они узнали, что я была вынуждена выйти из процесса переговоров, это могло бы насторожить некоторых участников. В том, что касалось потери права выкупа, в Калифорнии, согласно статистике, дела обстояли хуже, чем в любом другом штате. Это делало ее субъектом, власти которого были наиболее заинтересованы в привлечении банков к ответственности. Если банки не смогут договориться со мной, они не смогут договориться ни с кем. Но одно дело знать, что у меня есть этот рычаг, и совсем другое – убедить остальных в том, что я готова им воспользоваться. Если я пропущу сессию, то пустое кресло выразит мою позицию лучше, чем любые слова.

Мы с моими сотрудниками покинули отель Fairmont и взяли такси до министерства юстиции. По дороге мы позвонили Тому Перрелли, чтобы предупредить его о своем приезде. Перрелли был помощником генерального прокурора США. В его обязанности помимо всего прочего входило наблюдение за общегосударственным расследованием от имени федерального правительства. Я сообщила ему, что из десяти городов, наиболее пострадавших от кризиса, семь находятся в Калифорнии. Что моя работа – докопаться до сути. И что я не готова участвовать ни в каких договорах, которые могут помешать мне провести собственное разбирательство.

Перрелли доказывал, что мое расследование не даст результатов, на которые я рассчитываю, и что ни один штат, даже самый большой в стране, не справится с преследованием крупных банков. И добавил, что судебное разбирательство такого рода займет много лет. К тому времени, когда я получу то, что причитается Калифорнии, люди, нуждающиеся в помощи, уже потеряют свои дома. Именно по этой причине тщательного расследования не было – на него просто не было времени.

В тот же день я встретилась с Элизабет Уоррен, которая в то время работала в министерстве финансов и занималась созданием структуры, которая впоследствии стала называться «Бюро финансовой защиты потребителей». С ней я обсудила те же проблемы, она отнеслась к ним с сочувствием и поддержала меня. Как чиновник администрации Элизабет не могла прямо предложить нам идти своим путем, но у меня осталось впечатление, что она поймет, если я буду настаивать.

В тот же вечер мы прилетели домой и сразу приступили к работе. Мне сказали, что при нынешнем положении дел Калифорния могла получить где-то от 2 до 4 миллиардов долларов. Некоторые юристы в офисе считали, что это солидная сумма – достаточно большая, чтобы ее принять. Я возражала: «По сравнению с чем?» Если бы выяснилось, что незаконная схема банков нанесла ущерб на сумму гораздо больше, чем 2 или 4 миллиарда долларов, то эти солидные цифры показались бы очень маленькими.

Проблема заключалась непосредственно в том, что наш офис не обладал возможностями получить такую информацию. Здесь требовались усилия экономистов и специалистов по обработке данных, а не юристов. Осознав наше слабое место, я решила нанять нескольких экспертов и посадить их за работу с цифрами. Надо было выяснить, сколько «утопающих» домовладельцев у нас по округам, чтобы помощь была направлена именно туда, где в ней нуждались больше всего. Я также хотела понять, каким образом решение задачи учитывает человеческий фактор: скольким людям могут помочь эти деньги? Сколько людей останутся брошенными на произвол судьбы? Сколько детей пострадало от кризиса?

Результаты работы экспертов оправдали мои худшие ожидания. По сравнению с масштабом разорения банки предлагали сущие крохи, чего было совершенно не достаточно для компенсации ущерба, который они причинили.

«Надо готовиться к отказу от урегулирования, – сказала я своим сотрудникам. – Я ни за что не приму такие условия». Пора начинать независимое расследование. Вы же видите, мы как гости на чужом празднике, у которых даже нет своей машины. Нам нужен собственный транспорт, чтобы у нас была возможность уехать, когда мы этого захотим.

Еще до вступления в должность я планировала начать разбирательство в масштабах штата. И вот момент настал. В мае мы объявили о создании подразделения по борьбе с ипотечным мошенничеством под руководством генерального прокурора Калифорнии. Это было подразделение, в которое вошли блестящие юристы из отделов по борьбе с потребительским и корпоративным мошенничеством, а также по борьбе с уголовными преступлениями.

Раскрытие схемы с робоподписями было важной частью расследования, но мы оценивали проблему шире. Я собиралась заняться агентствами Fannie Mae и Freddie Mac[44], которые владели шестьюдесятью двумя процентами новых ипотечных закладных по всей стране. Надо было разобраться с ипотечными ценными бумагами, которые банк JPMorgan Chase продал Калифорнийскому пенсионному фонду государственных служащих. И привлечь к ответственности стервятников, которые наживались на самых уязвимых социальных группах, обещая спасти домовладельцев за определенную плату и обирая их до нитки.

Тот факт, что мы инициировали собственное расследование, существенно изменил положение участников переговоров. Банки пришли в ярость от того, что я доставляю им неприятности. Урегулирование было поставлено под сомнение. Именно этого я и добивалась. Теперь, вместо того чтобы просто занести в протокол мои возражения, генеральные прокуроры штатов и банки должны были ответить на них.

В течение лета мы сосредоточились на двух направлениях: на расследовании, с одной стороны, и переговорах по урегулированию – с другой. Для моей команды это означало работу в любое время дня и ночи – людям приходилось мотаться не только по всему штату, но также ездить в Вашингтон и обратно. И все же переговоры зашли в тупик. Банки отказывались выполнять наши требования. В то же время в Калифорнии стремительно росло число людей, потерявших свои дома.

В августе генеральный прокурор Нью-Йорка прекратил участие в общегосударственных переговорах. После этого все взгляды обратились на меня. Приму ли я такое же решение?