Камала Харрис – Истины в моем сердце. Личная история (страница 18)
То, что о нашем поражении сообщила наша родная газета, было похоже на удар под дых. Вся команда собралась в подсобке, настроение у всех было мрачное. После стольких месяцев напряженной работы возбуждение уступило место усталости. Я скользила взглядом по грустным лицам и поникшим плечам. О том, чтобы отправить добровольцев домой в таком состоянии, не было и речи. Эйс подозвал меня:
– Слушай, я тут смотрю цифры… Еще нет данных из наших самых перспективных районов. Они слишком рано огласили результаты. Мы пока не выбыли из гонки.
Я понимала, что Эйс не ясновидящий, но он был не из тех, кто выдает желаемое за действительное. Он знал Калифорнию до последнего избирательного участка – пожалуй, лучше, чем кто-либо в штате. Если он считал, что мы все еще в игре, я ему верила. И объявила своим сторонникам, что мы не сдадимся.
Мой противник смотрел на ситуацию иначе. Примерно в одиннадцать часов вечера он выступил в Лос-Анджелесе и перед камерами произнес речь, провозгласив свою победу. Но мы ждали. Ждали, получая регулярные «сводки с полей» и стараясь подбадривать друг друга.
Около часа ночи я подошла к своему другу детства Дереку, который был мне как близкий родственник. Дерек владел в Окленде рестораном, где подавали курицу и вафли.
– Ваша кухня еще открыта?
– Не беспокойся, – отозвался он. – Я обо всем позабочусь.
И действительно, не успела я оглянуться, как Деланси-стрит наполнилась аппетитным ароматом жареной курицы, кукурузного хлеба, зелени и сладкого ямса. Все собрались вокруг алюминиевых лотков и принялись за еду. Примерно через час, когда отчитались уже 89 % участков, мы сровнялись с моим противником.
Наконец я обратилась к Майе:
– Просто с ног валюсь, как ты думаешь, люди не обидятся, если я уйду?
– Люди обрадуются, – ответила она. – Они только и ждут, когда ты уйдешь, чтобы тоже смотаться.
Я пошла домой и поспала часок-другой, но меня разбудил гул кружащих в небе новостных вертолетов.
Фанаты Giants[39] праздновали первую за более чем пятьдесят лет победу своей команды в мировой серии, устроив парад на Маркет-стрит. Большая часть горожан была одета в оранжево-черное.
Но победа Giants оказалась не единственной хорошей новостью. Пришли результаты еще с нескольких участков, и теперь я опережала своего соперника, хотя и всего на несколько тысяч голосов. Казалось, что наша кампания поднялась ввысь с самого дна – и как раз в такой день, когда на улицах гремела музыка, а с неба дождем сыпалось конфетти!
Два миллиона голосов все еще не были посчитаны, и вероятность того, что мы не узнаем итог еще несколько недель, была высока. У округов оставалось около месяца, чтобы закончить подсчет и заверить свои результаты.
Зазвонил телефон. Это был Джон Кекер, известный в районе залива адвокат и мой близкий друг. Он сообщил, что собирает команду лучших юристов.
– Камала, мы готовы все вместе защищать тебя, если будет пересчет голосов.
Пересчет голосов если и намечался, то не в ближайшее время. Возможность сделать такой запрос появлялась не раньше 30 ноября.
Тем временем члены моего предвыборного штаба во главе с менеджером Брайаном Брокоу подключили десятки добровольцев, которые отказались от своих планов на праздники и вернулись к работе. Они рассыпались по всему штату, по всем округам, чтобы следить за подсчетом голосов в режиме реального времени и сообщать о любых нарушениях. Дни растянулись в недели. Стремительно приближался День благодарения. И все это время результаты скакали, что сильно трепало нам нервы. Вспоминались те дни, когда после судебных слушаний по моим делам присяжные удалялись на совещание, и мне ничего не оставалось, как ждать. Наконец мы решили, что в выходные на День благодарения решающих изменений не случится, и отправили всех по домам к своим семьям.
Рано утром в среду[40] я отправилась в аэропорт, чтобы лететь в Нью-Йорк. Я собиралась провести праздники с Майей, ее мужем Тони и их дочкой Миной.
Когда мы съезжали с шоссе, пришло сообщение от окружного прокурора, который ранее поддержал моего оппонента: «С нетерпением жду возможности поработать с вами».
Я позвонила своим сотрудникам и спросила:
– Что происходит? Вы что-нибудь слышали?
– Слышали, что твой соперник собирается провести пресс-конференцию. Больше пока ничего не известно.
В этот момент я подъезжала к аэропорту.
– Мы все проверим и свяжемся с тобой.
Я прошла через охрану и села в самолет, не услышав больше ни слова. Когда я уже сидела в самолете, пассажиры в кепках и майках с символикой Giants, проходя мимо, спрашивали:
– Камала, ты уже победила? Какие новости?
Мне лишь оставалось улыбаться в ответ и повторять:
– Не знаю. Не знаю.
Достав телефон, я увидела, что, пока проходила через терминал, пропустила входящий звонок. Мой соперник оставил голосовое сообщение с просьбой перезвонить. Я набрала его номер, когда двери салона уже закрывались и стюардессы просили пассажиров убрать мобильные телефоны.
– Хочу, чтобы вы знали, что я уступаю, – сообщил он.
– Вы провели отличную кампанию, – заметила я.
– Надеюсь, вы осознаете, какая это серьезная ответственность, – добавил он.
– Желаю вам хорошо провести День благодарения в кругу семьи, – ответила я.
Вот и все. По всему штату было подано почти девять миллионов бюллетеней, и я победила с результатом, эквивалентным трем голосам на один участок. Я испытывала облегчение, волнение, мне не терпелось приступить к работе. Хотелось позвонить всем на свете, но в следующее мгновение мы уже мчались по взлетно-посадочной полосе, а потом оказались в воздухе – без вай-фая. Ночь выборов, которая для меня растянулась на двадцать один день, закончилась, а мне ничего не оставалось делать, как сидеть в самолете наедине со своими мыслями. Долгих пять часов.
Из-за того, что подсчет голосов занял так много времени, до принятия присяги остался один месяц. Всего месяц на то, чтобы осмыслить свою победу. К тому же я все еще не оправилась после смерти мамы. Она умерла годом раньше, в феврале 2009-го, когда долгая, тяжелая кампания только начиналась. Далее я расскажу об этом подробнее, но, думаю, нет необходимости объяснять, насколько сокрушительна была для меня эта потеря. Я знала, что значило для мамы мое избрание. Как бы мне хотелось, чтобы она была жива и увидела все своими глазами!
Третьего января 2011 года я спустилась по лестнице California Museum for Women, History, and the Arts, в Сакраменто и поприветствовала собравшихся. Мы организовали замечательную церемонию инаугурации, в начале которой епископ Ларри Керкленд-старший произнес вступительное слово, завершалось же мероприятие исполнением госпелов. Под развевающимися флагами собрались высокопоставленные лица, наблюдатели смотрели на собравшихся с балкона. Я приносила присягу на Библии миссис Шелтон, книгу держала Майа. Но больше всего мне запомнилось, как я волновалась, произнося имя мамы. Перед церемонией я репетировала свою речь много раз, и каждый раз, когда доходила до строк про нее, голос у меня срывался. Тем не менее для меня было очень важно, чтобы ее имя было произнесено в этом зале, потому что все, чего я достигла, без нее было бы невозможно.
– Когда сегодня мы даем эту клятву, – объявила я, – мы утверждаем принцип, который гласит, что каждый калифорниец имеет значение.
В течение последующих недель этот принцип неоднократно испытывался на прочность. В том же месяце 37 тысяч домовладельцев в Лос-Анджелесе выстроились в очереди перед банками, умоляя изменить условия ипотечных кредитов и позволить им остаться в своих домах. Во Флориде в таких очередях люди стояли по несколько дней. «В 1930-е годы у нас были очереди за хлебом, – сказал Скотт Пелли[41] в программе
В первый же день своего пребывания в должности я собрала старших сотрудников и сообщила им, что мы должны немедленно принять участие в общегосударственном расследовании деятельности банков. Я назначила Майкла Тронкосо, который уже долгое время работал со мной, главным юрисконсультом, а Брайана Нельсона – специальным помощником генерального прокурора.
Внутри офиса мы готовились к бою. За пределами офиса нам постоянно напоминали о том, за кого мы сражаемся. На каждом мероприятии, которое мы проводили, всегда была группа людей (иногда пять, десять или двадцать человек), которые приходили в надежде увидеть меня и лично попросить о помощи. Многие приносили свои бумаги – папки-гармошки и плотные желтые конверты, набитые ипотечными документами, уведомлениями о потере права выкупа и рукописными векселями. Некоторые преодолевали сотни миль, чтобы встретиться со мной.
Никогда не забуду женщину, которая прервала ход небольшого мероприятия в Стэнфорде, посвященного проблемам здравоохранения. Она встала со своего места в зале, по ее лицу текли слезы, в голосе звучало отчаяние.
– Мне необходима помощь. Вы должны мне помочь. Помогите мне позвонить в банк и сказать им, чтобы они позволили мне остаться в своем доме. Пожалуйста, прошу вас!
Это было душераздирающе.
И я знала, что у десятков тысяч таких же, как она, людей, борющихся за свою жизнь, нет возможности лично разыскать генерального прокурора. Поэтому мы пошли прямо к ним, проводя круглые столы в общественных центрах по всему штату. Я хотела, чтобы люди нас увидели. И чтобы моя команда увидела тех, кто просил о помощи. Сидя напротив руководителей банков в зале заседаний, мы должны помнить, кого представляем. На одном из таких собраний я разговаривала с отцом маленького мальчика о проблемах, которые возникли у семьи с банками. Маленький сын обратившегося ко мне человека тихо играл неподалеку. А потом мальчик подошел к своему отцу и спросил, что значит «подводная ипотека»[42].