Камала Харрис – Истины в моем сердце. Личная история (страница 17)
Когда падение наконец достигло дна, 8,4 миллиона американцев по всей стране потеряли работу. Примерно 5 миллионов домовладельцев просрочили выплаты по ипотечным кредитам как минимум на два месяца. И 2,5 миллиона семей потеряли право выкупа.
Два с половиной миллиона семей потеряли право выкупа. Эта фраза похожа на диагноз. Благодаря ей трагедии и травмы людей кажутся абстракцией.
Но потеря права выкупа – это не данные статистики.
Это муж, который молча страдает, зная, что он в беде, и стыдится сообщить своей семье, что он потерпел неудачу. Это мать, которая умоляет банк дать ей отсрочку до конца учебного года. Это шериф, который стучит в вашу дверь и приказывает вам покинуть дом. Это бабушка, которая стоит на тротуаре в слезах и наблюдает, как чужие люди выносят из дома все ее имущество и оставляют его во дворе. Это сосед, который рассказывает вам, что только что ваш дом был продан с аукциона на ступенях мэрии. Это смена замков, похожая на кошмарный сон. Это ребенок, который впервые в жизни узнает, что родители тоже могут быть напуганы.
Домовладельцы рассказывали мне бесчисленные истории о личной катастрофе. Шли месяцы, и в средствах массовой информации продолжали появляться удивительные сообщения о нарушениях в процессе лишения права выкупа. В ряде случаев банк не мог найти ипотечные документы. Кто-то обнаруживал, что на самом деле задолжал на десятки тысяч долларов меньше, чем сказали в банке. Один человек во Флориде получил извещение о потере права выкупа дома и выставлении его на продажу, несмотря на то, что приобрел недвижимость за наличные и
Появились истории о так называемой «двойной схеме». В рамках программы федерального правительства банки работали с заемщиками по единой схеме, изменяя условия кредитования. Это должно было помочь людям сохранить свои дома. Однако часто применяли и другую схему, изымая недвижимость даже после внесения изменений в условия кредита и после того, как домовладелец на протяжении нескольких месяцев выплачивал уже уменьшенную сумму. Банки не давали людям ни объяснений, ни контактов, ни возможности обратиться за помощью.
Очевидно, что система работала криво. Но главный скандал разразился только в конце сентября 2010 года. Именно тогда мы узнали, что крупнейшие банки страны – в том числе Bank of America, JPMorgan Chase и Wells Fargo – с 2007 года незаконно лишали людей права выкупа их домов, используя так называемую робоподпись.
Оказалось, что для ускорения процесса лишения права выкупа финансовые учреждения и их ипотечные службы нанимают людей без специального образования – от обычных рабочих до парикмахеров – и назначают их на должности «экспертов» с одной обязанностью: подписывать тысячами документы об отказе от права выкупа.
В своих показаниях «роботы» признавали, что мало знакомы или совсем не знакомы с документами, за утверждение которых им платили. Работа состояла не в том, чтобы понять и оценить ситуацию, а в том, чтобы просто написать свое имя или подделать чужое. Им платили по 10 долларов в час. И они получили бонусы за объем. Не было никакой отчетности, никакой прозрачности рабочего процесса, никаких проверок, которые в таких случаях предполагает закон. С точки зрения банков, чем быстрее они снимали с баланса плохие кредиты, тем быстрее восстанавливалась цена их акций. И если это означало нарушение закона, то так тому и быть. Они могли позволить себе штраф. Я тогда с горечью осознала, что банки рассматривают штраф просто как издержки ведения бизнеса. Мне стало ясно, что они встроили штрафы в статью расходов. Это был страшный портрет того неизменного элемента культуры Уолл-стрит, который связан с равнодушием к сопутствующему ущербу, вызванному небрежностью и жадностью.
Я уже наблюдала подобное, когда работала окружным прокурором и мы преследовали ипотечных мошенников за обман пожилых людей и ветеранов. В 2009 году я создала подразделение, которое занималось расследованием махинаций с ипотечными кредитами, чтобы нивелировать хронические недоработки федерального правительства в области кредитования. Но по мере того как ипотечный кризис разрастался, мне хотелось заняться более серьезными преступниками и привлечь к ответственности сами банки, которые работали недобросовестно. Я считала, что это возможно.
Тринадцатого октября 2010 года генеральные прокуроры всех пятидесяти штатов решили объединиться в так называемом общегосударственном расследовании. Оно было задумано как всеобъемлющая общенациональная правоохранительная деятельность по раскрытию незаконных действий банков во время ипотечного кризиса.
Мне не терпелось вступить в борьбу, но была одна маленькая проблема: я еще не стала генеральным прокурором Калифорнии. Когда объявили об общегосударственном расследовании, моя кампания была в самом разгаре, и до выборов оставалось еще три недели. Опросы показывали, что кандидаты на пост генерального прокурора идут наравне.
В ночь выборов 2010 года я проиграла гонку за пост генерального прокурора. Три недели спустя я победила.
Вечер начался с того, что уже стало ритуалом: ужин с друзьями и родственниками. Затем мы отправились на предвыборную вечеринку, которую устроили на набережной Сан-Франциско, в штаб-квартире Фонда на Деланси-стрит, который возглавляла моя близкая подруга Мими Силберт, – ведущей организации самопомощи и профессиональной подготовки для наркоманов, бывших заключенных и других людей, пытающихся изменить свою жизнь. Мы прибыли, когда уже начали появляться итоги голосования на участках по всему штату. В главном зале собрались мои сторонники, ожидая результатов. За ними на штативах располагались телекамеры, направленные на сцену. Мы прошли в боковое помещение, где собрались сотрудники кампании. Они поставили четыре стола квадратом и сидели, уткнувшись в ноутбуки, лихорадочно щелкая по кнопкам «обновить» и отслеживая подсчет голосов. Настроение у меня было приподнятое. Я поздоровалась со всеми и поблагодарила их за тяжелую работу.
Затем Эйс Смит, мой главный стратег, отвел меня в сторону.
– Какие новости? – спросила я.
– Ночь будет долгой, – ответил Эйс. Мой противник шел впереди.
Я всегда знала, что ни за что не сдамся легко. Даже многие коллеги-демократы считали меня рискованным кандидатом, а некоторые вовсе не скрывали своего неодобрения. Один опытный политтехнолог объявил аудитории в Калифорнийском университете в Ирвайне, что у меня нет шансов победить, потому что я «женщина, которая принадлежит к меньшинствам, – это раз; женщина, которая принадлежит к меньшинствам и выступает против смертной казни, – это два; женщина, которая принадлежит к меньшинствам, выступает против смертной казни и является окружным прокурором чокнутого Сан-Франциско, – это три». Старые стереотипы умирают с трудом. Я была убеждена, что мои взгляды и опыт делают меня самым сильным кандидатом в гонке, но не знала, согласятся ли с этим избиратели. За последние несколько недель я так часто стучала по дереву, что на костяшках пальцев образовались синяки.
К десяти часам вечера мы не сильно приблизились к пониманию исхода гонки. Я отставала, но многие участки еще не отчитались. Эйс предложил мне выйти и обратиться к людям.
– Телевизионщики здесь долго не задержатся, – предупредил он. – Так что, если хочешь что-нибудь сказать своим сторонникам, думаю, лучше сделать это сейчас.
Мне показалось, что это очень разумная идея.
Я вышла из служебного помещения, постояла немного, обдумывая, что буду говорить, а затем одернула пиджак, прошла в главный зал и поднялась на сцену.
– Ночь предстоит долгая, но у нас хорошие шансы. Противник теряет позиции с каждой минутой, – заверила я людей. Я напомнила им о сути нашей кампании и о том, что мы отстаиваем: Эта кампания выходит далеко за рамки моего выдвижения как личности. Она намного масштабнее любой личности.
В какой-то момент я заметила перемену настроения в зале. Люди явно были взволнованны.
Позже я узнала, что в это время две мои лучшие подруги, Крисет и Ванесса, сидели на диване в служебном помещении, потягивали вино и слушали мою речь. Крисет повернулась к Ванессе:
– Мне кажется, она не знает.
– Мне тоже.
– Скажешь ей?
– Ну уж нет. Может, ты?
– Нет.
Когда я заканчивала свое выступление, появилась Дебби Месло, мой давний консультант по коммуникациям. «Спускайся и иди скорее в подсобку», – знаками показывала она.
Это не обнадеживало. Я закончила речь и направилась к Дебби, но тут меня перехватили девушка-репортер и ее оператор.
– Что вы думаете об этом? – спросила она, сунув микрофон мне прямо в лицо.
– Думаю, что мы провели отличную кампанию и ночь будет долгая, – ответила я.
Судя по виду, девушка была озадачена, и я тоже растерялась. Чем больше вопросов она задавала, тем яснее становилось, что мы друг друга не понимаем. Было очевидно, что что-то случилось, а я была не в курсе. Когда же наконец я вернулась в служебное помещение, то узнала, что именно. Пока я стояла на сцене и рассказывала о том, что нам предстоит, газета