Калле Каспер – Братья Луйк (страница 7)

Покинуть должность, унося с собой неприятные воспоминания, Луйк не хотел, потому выбрал длинный и окольный путь, прошел в конец здания, взлетел с легкостью альпиниста по крутой лестнице на четвертый этаж, открыл потайную дверь, спустился по другой лестнице на двадцать две ступеньки, вошел в приемную шефа-приятеля и направился прямо...

- К нему нельзя!

Луйк остановился так резко, словно перед ним возникла стена огня – сравнение было отнюдь не беспочвенным, если б кто-нибудь нечаянно капнул на ковер перед дверью в кабинет Андреаса чуточку бензина, жгучий голос секретарши вполне мог бы его воспламенить.

- Андреас вызвал меня к четырем, - объяснил Луйк мягко, мелодично, почти что обольщая. Попадались женщины, которые получали удовлетворение единственно от его голоса.

- Там делегация из Брюсселя. Скоро должны закончить.

Об удовлетворении это фригидное существо, конечно, и помыслить не могло, но дружелюбнее стало и даже, перед тем, как снова уставиться в монитор, как будто почти улыбнулось Луйку.

Луйк сел (не надо ждать милостей от природы) и нащупал в кармане сложенный лист бумаги – шуршит, следовательно существует. Его последнее жертвоприношение на алтарь бюрократии. Какую глупость сделали гуманисты, добившись всеобщей грамотности! Качество поэзии от этого не повысилось, добавились только тонны макулатуры. Что подумают о нас пришельцы, которые через пару тысяч лет, после того, как ядерное облако третьей мировой войны рассеется, рискнут приземлиться и откроют двери земных архивов? Что наша цивилизация состояла из идиотов, недостойных лучшей судьбы?

Апокалиптические мысли прервались, поскольку из кабинета шефа-приятеля послышались приближавшиеся голоса и шаги, затем открылась дверь, и, словно низкая морская волна, в приемную хлынула группа иностранцев, выглядевших точь-в-точь, как в былые времена советские люди. Вследствие демократизации, европейцы стали одеваться дешево, безвкусно и одинаково, определить по виду их национальную принадлежность было совершенно невозможно, да и пиджин-инглиш, на котором гости обменялись с Андреасом последними предложениями, вполне мог принадлежать, например, латышам – но, с другой стороны, разве латыши не были иностранцами?

- Бай-бай! - пропели уходящие хором.

- Бай-бай! – прогудел в ответ высокий и плечистый, напоминавший стоящего на задних лапах медведя Андреас, глупо улыбнулся и помахал рукой.

Это звучало почти как русская колыбельная:

- Спи, малыш, спи, баюшки-баю, спи, а то придет Кащей, баюшки-баю...

Как только дверь приемной закрылась за последним из гостей, Андреас перестал улыбаться и сказал Луйку своим обычным тоном человека, которому все осточертело:

- Заходи.

Шефов-приятелей у Луйка было два, и он менял их, как полотенца – как только одного увольняли, переходил в подчинение другого, система действовала безотказно, поскольку начальники принадлежали к разным партиям, когда к власти приходила одна, на руководящую должность садился Андреас, когда другая – тот самый Юхан, которому Луйк был должен сумму с умеренным числом нулей. Обе партии пользовались широкой поддержкой масс и имели большой политический опыт, если, конечно, можно говорить о таковом в государстве, которому не исполнилось даже пяти лет, пусть оно и старалось всем внушить, что скоро ему стукнет восемьдесят, следовательно, не надо было бояться, что какой-то третьей удастся сформировать правительство без их участия. В то же время политика партий отличалась достаточно, чтобы предотвратить их объединение в избирательный блок, что поставило бы Луйка перед неразрешимой дилеммой. Его главным достоинством в глазах обоих начальников была верность, которую невозможно было бы сохранить, если бы оба одновременно призвали его на помощь (на его службу обоим, но поочередно, шефы-приятели закрывали глаза, должен же был Луйк как-то зарабатывать на хлеб насущный). Кстати, однажды сложный политический расклад чуть не привел-таки к созданию коалиции, и тогда Луйк взволновался до такой степени, что сбежал, прикинувшись тяжело, может, даже неизлечимо больным, в лоно лесов, на хутор дедушки Юлиуса. К счастью, в последнюю секунду предполагаемый союз, как то случается с чересчур поспешными помолвками, распался, что спасло Луйка от трудного выбора.

Любопытство было вероятно одной из самых стойких черт Луйка.

- Что за делегацию ты осчастливил приемом?

- Кого еще может интересовать наш скромный департамент, если не очередных защитников прав человека? Голландец, швейцарец и бельгиец обеспокоены тем, что великое и могучее эстонское государство ущемляет маленьких несчастных русских. Что бы они сказали, если б я поехал к ним защищать права арабов?

Андреас подошел к книжной полке и вытащил из-за «Речей спикера» (они украшали собой все кабинеты, как некогда «Малая земля»), початую бутылку виски.

- Я за рулем, - сказал Луйк поспешно.

- Мы все за рулем.

Налив в два пластмассовых стаканчика немного жидкости цвета плохого коньяка, начальник протянул один с решимостью, исключавшей возражения, Луйку, лениво прошел с другим в дальний конец просторного кабинета, где у большого окна было обустроено его рабочее место, и повалился в удобное, заказанное специально по его габаритам кресло. Луйк последовал за ним, и поскольку его вера в милости природы за последние пять минут отнюдь не укрепилась, и на этот раз сменил положение стоя на положения сидя без приглашения.

- Кстати, до меня у них была еще одна встреча. Угадай, с кем, – бросил Андреас с легкой издевкой в голосе и водрузил ноги на край письменного стола.

Насмотрелся американских фильмов, подумал Луйк машинально, одновременно настораживаясь.

- Конечно, с твоим приятелем Сергеевым, - продолжил Андреас, подтверждая наихудшие подозрения Луйка. – Тот опять рассказал им кучу страшных историй. Избирательного права у русских нет, на госслужбу их не берут, заставляют зубрить какой-то противный и трудный язык... Одним словом, дискриминация, почти апартеид. Когда Москва бомбит Грозный, это, конечно, не первое и не второе.

- Да, что касается Чечни, Дудаев-то жив или мертв? – спросил Луйк быстро, чтобы сменить тему. Старый приятель и нынешний враг Сергеев был его больным местом, в которое садист Андреас при любой возможности пытался ткнуть

О Дудаеве начальник знал не больше, чем Луйк, но велика важность, главное, что внимание Андреаса было отвлечено на внешнюю политику. Какое-то время они обсуждали югославский кризис, потом Луйк прочел опровержение, в котором шеф-приятель дезавуировал собственное неудачное сравнение эстонцев с таджиками, порекомендовал добавить одно предложение, разъясняющее исторический контекст, и после того, как Андреас, что-то довольно буркнув, записал его, нашел, что настал благоприятный момент ознакомить шефа-приятеля с тайной целью своего визита.

- Кстати, что касается моих прав человека, - сказал он с притворным безразличием и запустил руку во внутренний карман.

Андреас взял протянутый ему листок, зевнул и поправил очки, Луйк же перевел тоскующий взор на окно. Андреасу, как большому начальнику, не приходилось изо дня в день восхищаться неутомимым интересом клошаров к мусорным ящикам, из его кабинета открывался вид на залив, где и сейчас белел больше, чем парус, целый пароход. И мы тоже скоро отправимся в зарубежный вояж, подумал Луйк с надеждой. Возможно, уже завтра. Он попытался угадать, как шеф-приятель прорегирует на его заявление. Отношение Юхана он представить мог: тот, как бывший пчеловод, рассматривал госслужбу как тяжкую обузу, и сам, избавляясь от нее, вздыхал с облегчением («люди жалят намного больней, чем пчелы», - любил он говорить), но Андреас, в прошлом историк, представлял свою жизнь не иначе, как часть истории, и поскольку сам он одно время истово исполнял обязанности личного секретаря при персонаже, ныне возведенном в ранг спикера, то теперь, в свою очередь, ожидал от Луйка такого же уважения.

Андреас читал долго. Его крупные, сорок пятого размера ноги лежали скрещенные на столе, напоминая крокодила с раскрытой пастью.

- Ты что, заболел? – спросил он наконец, пользуясь этим словом, конечно, в психическом, а не физическом значении. Было видно невооруженным глазом, что начальник не верит в честность заявления и старается понять, с какой задней мыслью оно написано.

- Ты же знаешь, я давно хотел вернуться к своим баранам, - живо запротестовал Луйк против попытки обвинить его в неискренности.

- На что ты жить будешь?

- Малотребовательному человеку достаточно и собачьих консервов.

Эта невинная реплика имела неожиданный эффект, Андреас чуть было не скинул ноги со стола.

- Ты что, продал сосняк? – спросил он, стараясь скрыть зависть – самому ему реституция не принесла ничего.

- Крупно повезло, что нашелся покупатель, - ответил Луйк скромно.

Что-то злобно буркнув, шеф-приятель разорвал листок на четыре части и пренебрежительно кинул под стол, в корзину или мимо той.

- Хочешь оставить меня с глазу на глаз с тремястами тысячами псевдожителей? – выпалил он.

Луйк почувствовал себя польщенным – скажите еще, что нет незаменимых людей – но, несмотря на это, продолжил:

- Андреас, переходный период закончился, государство крепко стоит на ногах. Мы боялись первого декабря, но с того дня прошло почти полгода2. Россия смирилась с положением дел, пятая колонна тоже. Видишь, как покорно они часами стоят в очереди? Я думаю, родина впредь вполне обойдется без моей помощи.