Калле Каспер – Братья Луйк (страница 6)
- Я написал текст опровержения. Послушай: «Как объяснил Андреас Хабитус, сравнивая Эстонию с Таджикистаном, он имел в виду только общую историческую судьбу этих двух стран, но никак не сиюминутное политическое положение». Годится?
- Вполне, - сказал Луйк веско. – Твое счастье, что тебе не пришло в голову провести параллели с Литвой или Латвией, тогда бы ты так легко не отделался.
- Вот и хорошо. Я хочу, чтобы ты прочел это целиком. В четыре у меня.
- Я могу и сейчас, - сказал Луйк быстро.
- Сейчас я занят.
Из динамика послышались гудки – попрощаться было выше душевных сил шефа-приятеля.
Интерес к представлениям увял так же быстро, как и возник. Чего такого занимательного они могли содержать? Родился, учился, работал, вступил в партию... О последнем, конечно, уже не упоминали, это надо было выяснять ему, как и насчет отношений с определенными органами, не внутренними, разумеется. Он посмотрел на часы: ровно половина одиннадцатого. С минуты, когда он за костлявой спиной Реды прокрался в кабинет, прошло всего лишь четверть часа. Немного маловато, чтобы уйти – но с другой стороны, чего ради держать цирк открытым, если клоун снимает грим с лица? Он встал, вынул из кармана пиджака подаренную ушедшим приятелем Варраком вечную ручку, снова сел за стол и написал своим каллиграфическим почерком заявление об уходе.
- Я иду в Большой дом, - обронил он, проходя мимо Реды.
В конце концов он не обязан отчитываться перед секретаршей, к которому часу его туда пригласили.
Ну что, дружище, это, кажется, наша последняя совместная поездка, подумал Луйк, направляясь к средству передвижения с номерным знаком 777 МАХ, которое он, в зависимости от настроения, называл или Храбрым портняжкой (777 одним махом), или портвейном «Три семерки". Однако никакой печали от предстоящего расставания он не чувствовал: в отличие от многих он не любил машину, как друга, и не обожал, как любовницу, а презирал и боялся, как раба, который вынужденно работает на тебя, но в душе готов в любую секунду тебя предать или даже убить, и которого ко всему прочему надо кормить, поить и даже – о ужас! – мыть. Луйку никогда не нравилось горбиться над мотором, пачкая руки машинным маслом, или возлежать под корпусом и вместо романтических звезд небесных глазеть на болты непонятного назначения. Его не привлекал даже процесс манипулирования рулем, в каковой миллионы мужчин по всему свету сублимировали свое неудовлетворенное желание править государством; однако его нетерпеливая натура требовала постоянной смены мест – требовала столь настойчиво, что даже готова была ради служебной машины выносить служебные же обязанности. Но теперь это время прошло, и вполне возможно, что он уже сегодня сменит Храброго портняжку на другого, тоже, конечно, изведавшего тяготы жизни, но принадлежащего лично ему слугу – разумеется, если деньги пришли. Если...
Здравствуй, грусть, говорят некоторые. Здравствуй, паника, сказал Луйк, забираясь в кабину. Состояние это было ему хорошо знакомо, но лекарства от него, как от насморка, попросту не существовало. Против судьбы и проходимцев дитя человеческое беспомощно, - имел обыкновение философствовать старый приятель и ренегат Тийт Ребане, и, в отличие от выбора жизненного пути, в этой части приходилось с ним соглашаться. Ты мог навести в своих планах на будущее полный ажур (это было уже любимое словечко папы Харальда), но вдруг откуда-то возникал некто Пиночет, и да помоги Таара. Конечно, Луйк сражался, не сдавался, выкручивался, начинал все сначала и в конце концов все-таки достигал цели - как и тогда, когда пропавшей без вести в чилийской мясорубке Долорес была найдена замена в лице Ханнеле, но никакой особой радости эти победы ему не доставляли. Хорошее должно рождаться без напряжения, только тогда удовольствие от него может быть полным – но «без» ничего уже давно на свет не являлось.
И впрямь, кто мог гарантировать, что скупщик его не обманул? Да, казался солидным молодым человеком, с косичкой и на ситроене, но разве мало Луйк читал про авантюристов, использующих еще более утонченную маскировку? Когда поехали посмотреть сосняк, парень принялся рассказывать, что в школьные годы играл в драмкружке – а если он овладел системой Станиславского чересчур хорошо? Может, он уже летит в Гонолулу с деньгами Луйка в кармане, в то время как тот тут заводит, как наивно полагает, в последний раз служебную машину?.. Да, второе, более нервное «я» Луйка буквально билось в судорогах, требуя немедленной проверки банковского счета, и, дабы успокоить товарища, Луйк даже отказался от тишины, что, увы, не помогло, ибо по радио передавали отнюдь не серенаду «Эль Пасо», а новости, и заунывный голос дикторши, тембр которого напоминал о Лие Лонг Дринк, только увеличивал раздражение.
Поскольку была пятница, улица, на которую Храбрый Портняжка свернул, напоминала старт парусной регаты, вместо моря устроенной почему-то в узком русле реки. Отдельные наглые лихачи, правда, и здесь находили возможность оставить прочих далеко за спиной, один из них даже обогнал трамвай с левой стороны, но Луйк для столь рискованных маневров пока не созрел, в его устном собрании стихов еще не хватало двух-трех, и потому он конформистски смирился с общим течением и стал терпеливо ожидать приближения банка.
У каждого мужчины должно быть по крайней мере шестизначное число крон и трехзначное любовниц (последних, конечно, не одновременно), тогда мир станет намного более красив и дружелюбен, констатировал Луйк через 23 минуты, остановившись на миг на ступеньках из неведомого светлого камня и предложив солнцу и Борею поконкурировать за воздействие на кожу его лица. Он сразу почувствовал себя другим человеком. Скупщик оказался честным парнем, и сознание того, что в этом жалком мире кому-то еще можно доверять, в течение нескольких мгновений грело его душу столь же сильно, сколь радость от вдруг обретенной платежеспособности. Но затем идеалистический порыв - в конце концов, заключая сделку, бизнесмен с косичкой не забыл и себя, развеялся, сменившись ироническим воспоминанием о чрезмерной вежливости банковского клерка, которая как раз и свидетельствовала о ничтожестве мира: есть деньги, есть уважение, нет денег, нет уважения. Да, презренный металл или, вернее, презренные бумажки (цена золота, как Луйк прочел в газете, все падала и падала) в долгосрочном смысле означали все-таки больше, чем относительная честность какого-то олуха. Теперь надо было разобраться с вопросом, мучившим обычно русских: что делать? Платить по счетам? Пожалуй, но в каком порядке?
Поскольку перевес Борея над солнцем был очевиден, Луйк покинул крыльцо банка и снова водворился в тонкие, но крепкие стены Портвейна «Три семерки», куда ветер проникнуть не мог, так что у долгов появилась возможность без лишней суеты собраться, построиться и доложиться. Отопление, горячая вода, холодная вода, газ, свет, телефон. Мусор, воздух... Последнее пока было опять-таки небольшим поэтическим преувеличением, но наверняка только пока, ибо в скорейшем будущем к носу и рту каждого новорожденного несомненно начнут прилаживать счетчик кислорода, победное шествие капитализма позволяло прогнозировать это с довольно большой вероятностью. Еще надо было забрать из галереи «Дуб», картину, которая Луйку не нравилась, но сохранения которой требовало чувство чести (наследство папы Харальда он выставлял на продажу, только впадая в крайнюю нужду), и вернуть Юхану долг с рядом нулей умеренной длины. А сколько предстояло покупок! Его потребности отнюдь не ограничивались машиной, подкладка единственного, парадного и повседневного, приобретенного в конце советского времени твидового пиджака порвалась в нескольких местах, а нежная кожа Луйка не выносила трения. Но с чего же все-таки начать? Юхан после последнего увольнения перебрался в Тарту, и его банковских реквизитов Луйк не знал. Счета за воздух и прочее надо было еще найти в неразберихе, царившей на его письменном столе, а перед тем, как посетить магазин готовой одежды, было бы желательно принять душ и сменить рубашку... Итак, выбор предельно сузился: авторынок или галерея? Луйк выбрал галерею.
Без трех минут четыре Луйк на всякий случай накрыл «Дуб» пустыми полиэтиленовыми мешками - не столько опасаясь воров с художественными наклонностями, сколько исходя из максимы «избави ближнего от искушения», вылез из Портвейна «Три семерки» и направился к главному зданию департамента видов на жительство, взвешивая на ходу, какой путь к кабинету шефа-приятеля предпочесть, короткий или длинный. Простой, если исходить из количественной стороны дела, вопрос превращало в дилемму то, что более экономный на вид маршрут пролегал по коридору, где толкались десятки, а иногда даже сотни иллегальных иммигрантов, надеявшихся благодаря длительному пребыванию на территории недавно созданного государства освободиться от хлопотного префикса «ил». Сами они сочли бы естественным, если бы вид на жительство, а еще лучше паспорт гражданина Эстонской республики доставили им на дом на известной по русской литературе тарелочке с голубой каемкой, а так как этого все не происходило и не происходило, то взгляды их отнюдь не светились беззаботной радостью... Луйк прислушался, какой из внутренних голосов подаст знак, их было два, один, суровый бас, чеканил беспощадно: «Казнить, нельзя помиловать», другой же, мягкий тенор, умолял: «Казнить нельзя, помиловать!» Бас подстегивал его проверить нервы и храбро, даже с определенной долей злорадства, промаршировать мимо закованной в очередь пятой колонны, тенор же будил угрызения совести... Как сказала Оттилия? Тот, кто разработал такой закон, в детстве мучил кошек. Да, именно так, и приходилось признать, что в человеческом смысле любовница была права.