Калле Каспер – Братья Луйк (страница 5)
– Ничему я не поверил, да и не собирался ничего скрывать, – упорствуя, сообщил Мартин.
– И чего вы надеялись этим достичь? Думаете, народ увидит и придет в восхищение?
– А почему бы и нет? Все-таки символ свободы, – продолжал упрямиться Мартин.
Сильвер поправил очки.
– Не все так считают. Например, Мурель Деэмант утверждала в речи на последнем торжественном собрании, посвященном ноябрьским праздникам, что буржуазная республика высасывала кровь у трудящихся.
Мартин молча пожал плечами, как бы желая сказать: что мне какая-то Мурель Деэмант?
– Как ты думаешь, чем закончилась бы ваша акция, если бы счастье обнаружить твой символ свободы выпало Мурель? – продолжил Сильвер.
Луйк упорно молчал.
– Я тебе скажу, что бы произошло. Научной карьерой Мурель точно бы рисковать не стала. Она бы тут же позвонила в милицию, а та, в свою очередь, подняла бы на ноги КГБ. Через час двор кишел бы черными «Волгами». Нас бы всех допросили. И первым под подозрение попал бы ты, поскольку не работаешь в институте.
– Я летом помогал анкетировать, – возразил Мартин.
– Да? А ты не боишься, что если этот факт начнут расследовать, то могут всплыть неприятные нюансы? Юлле Кала пару недель назад спрашивала у меня, не сам ли ты заполнил анкеты. У Тоомаса Китсе при кодировке сложилось такое мнение.
Мартин почувствовал, что краснеет: упрек попал в цель. Получив в институте пачку анкет, он не помчался искать опрашиваемых, а позвонил знакомой балерине, они вместе поехали на пляж, а когда задождило, отправились в театральное общежитие. В одном из этих мест – то ли на пляже, то ли в постели балерины – Луйк и ставил галочки против приемлемых, по его мнению, вариантов ответа. Он недавно написал первые в своей жизни стихи и убедил себя, что для развития творческой фантазии полезно представлять себе, как оценивает автобусное сообщение семидесятипятилетний пенсионер или шестнадцатилетняя школьница.
– Так что не надейся, что они тебя защитят, – продолжил Сильвер. – Между прочим, никакой пользы от этого не было бы. В КГБ не любители работают. Они просят показать, что у тебя в карманах.
Мартин облегченно рассмеялся.
– И что они там найдут?
Он вывернул карманы пиджака – для обозрения проявились пачка «Мальборо» и коробок спичек. Сильвер усмехнулся и тоже сунул руку в карман.
– Надеюсь, ты согласишься, что, кроме тебя, здесь вряд ли кто курит такую редкую марку. Если да, то смотри. Как думаешь, где я нашел эти окурки?
Потрясенный Мартин молчал.
– Вот так, господа конспираторы! – съязвил Сильвер.
Он выбросил окурки за ограждение крыльца, как бы признавая серьезный разговор оконченным, окинул младшего и более высокого брата насмешливым взглядом.
– Ты, кажется, собирался съездить в Ленинград? – спросил он дружелюбно.
Мартин не ответил.
– Пошли!
Они нашли Тийу одиноко сидящей за столом в полупустом баре.
– Куда твой русский медведь пропал? – поинтересовался Сильвер.
Тийа усмехнулась.
– Грабит улей.
Сергеев стоял у стойки бара и с восхищением смотрел, как ловко бармен смешивает коктейль «Белые ночи».
– В порядке ответной услуги, – подмигнул Сильвер Тийе, – пристрой моего младшего братца на автобус наших питерских коллег. У Мартина завтра экзамен по истории театра, хорошо бы ему не опоздать. А я, с вашего позволения, пойду потанцую немного.
Простившись с братом, Сильвер направился в зал и в дверях столкнулся с Хаимом Лурье.
– Коллега Лурье, где вы оставили свою партнершу? – спросил он, притворяясь равнодушным.
Лурье, в таких же сильных очках, как и Сильвер, грустно улыбнулся.
– Юлле пожаловалась, что мой танцевальный стиль ее утомляет.
– Полагаю, она хотела сделать тебе комплимент, – утешил Сильвер друга, хотя почувствовал, что от радости его сердце готово выпрыгнуть из груди.
«Сегодня или никогда», – подумал он и решительно поправил узел на галстуке.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Губернский город Ревель
Глава первая
Поэт на государственной службе
Проклятая тюремная камера! Комната, где разбиваются сердца, где разум порождает чудовищ, «оставь надежду всяк сюда входящий»! Словно прокуратор Иудеи, Луйк ненавидяще оглядел, правда, не город Иерусалим, а четыре стены, два окна, стулья и книжную полку с «Речами спикера», словом, свой кабинет. Что еще делать спикеру, если не держать речей? Не снимая пиджака, он сел за стол и стал набирать номер шефа-приятеля. Этому надо было положить конец, этому надо было немедленно положить конец! Он не чиновник, он не создан для государственной службы! Что было, то было, но сейчас, когда сосняк...
- Департамент видов на жительство.
Красивое название, не правда ли? Хотя точнее было сказать: видов на жизнь... Есть вид – живи, нет... Если жить запрещено, то умереть все-таки позволено?
Подавив саркастическое настроение, Луйк придал голосу мягкость:
- Алло, можно Андреаса?
Это именно Андреасу он посоветовал поставить перед главным зданием департамента гильотину, чтобы избавить оставшихся без вида на жизнь от мук длительного умирания – Андреас даже не улыбнулся, он был начисто лишен чувства юмора.
- Кто его спрашивает?
Чертова стерва, можно подумать, она его не узнала.
- Мартин.
- Секундочку... Андреас занят. Перезвони, пожалуйста, через полчаса.
И все. Такова жизнь подчиненного. Луйк встал, снял пиджак и повесил его на плечики – в кабинете было жарко. Весна, а топят как в январе. Конечно, деньги казенные, виски на них не купишь... Правда, в Эстонии назвать весенним месяц май можно лишь весьма условно... Он подошел к окну и бросил тоскующий взгляд на большой декорированный, в основном, мусорными ящиками внутренний двор, где, как обычно, копошились беззаботные клошары. Они ни у кого не спрашивали разрешения на жизнь, но были ли они несчастнее него? В следующую секунду он почувствовал, что находится в кабинете не один, повернулся и увидел, что без стука вошла Реда. От нее не спасет ни плотно закрытая дверь, ни замок – если надо, она пройдет и сквозь стену. Гордая, холодная, высокомерная и костлявая. Входит без спроса, не здоровается, не извиняется. Поди определи, кто начальник, а кто секретарша.
На его стол легла папка. Без единого слова!
- Что тут?
- Представления. За особые заслуги.
После этого исчерпывающего объяснения Реда удалилась. Для нее Луйк был чем-то вроде червяка. Госслужащий по случаю. Все эти типы приходят и уходят, а она остается. За четыре с половиной года Луйку привелось работать в подчинении трех секретарш, и все они относились к нему точно так же. Четыре с половиной года, подумал Луйк, неужели так много? Как будто только вчера он, грязный и нервный, тащился в древнем тряском вагоне из Ялты на многострадальную родину, дабы сдернуть с гвоздя пылившееся на стене хутора дедушки Юлиуса охотничье ружье и ринуться в неравный бой с танками ГКЧП. Четыре с половиной года на госслужбе. Для мужчины сорока пяти лет стаж, конечно, смехотворно короткий – но что поделаешь, если раньше не было государства, службой которому он мог не побрезговать? Империи Луйк не служил ни дня, с ней он только боролся, да, но когда в один прекрасный день ему начнут насчитывать пенсию, этого ведь никто учесть не подумает? Значит, он все-таки вел себя правильно, когда, следуя рекомендациям папы Харальда, и во время оккупации пристраивал то туда, то сюда трудовую книжку, без своей скромной персоны, разумеется.
И чем же в те времена занимались те, кто ходатайствовал теперь о гражданстве за особые заслуги? Он хотел уже открыть папку и взглянуть на представления, но затрещал коммутатор.
- Мартин, телефон!
Это звучало почти как приказ. Мартин, телефон! Мартин, совещание! Мартин, почисть мои сапоги!.. Последнее было небольшим поэтическим преувеличением, но только небольшим. «Харальд, почисть мои туфли! Харальд, вынеси мусорное ведро! Харальд, сходи за хлебом! – сколько раз он слышал в детстве, как мать дает отцу указания?
- Никогда раньше я так не любил жизнь! – пропел Луйк про себя и нажал на кнопку.
- Марц?
Голос Андреаса звучал, как всегда, надменно, демонстрируя, что ему все обрыдло, и пользовался он тем же примитивным сокращением, что и в школьные годы.
- Я слушаю.
Несмотря на фамильярность шефа-приятеля, Луйк добавил голосу мелодичности.
- Марц, мне нужно тебя видеть!
- Наше желание обоюдно.