Калле Каспер – Братья Луйк (страница 20)

И все же он так высоко оценивал свое умение ориентироваться, что не стал тратить время на поиски кладбищенского сторожа, а сразу направился по песчаной дорожке, показавшейся ему знакомой. Если бы ему пришлось руководствоваться указаниями кого-то другого, особенно существа женского пола, он был бы менее уверен – доверяя топографическим дарованиям Леды, он оказался однажды в ста километрах от пункта назначения; но собственный опыт, даже такой смутный, как на этот раз, давал более надежную основу, как какое-то шестое или даже седьмое чувство (если шестым считать национальное самосознание), которое помогает умершему поэту находить Елисейские поля, а живому, как надеялся Луйк, – могилу брата.

Но хотя он прилежно изучал могилы, имени Сильвера не увидел. Видимо, проблема крылась в том, что осенью место погребения отмечали только венки. Луйк попытался представить вкус Юлле: она наверняка предпочла бы мраморный памятник с венчающим его ангелочком, но вокруг ничего подобного не наблюдалось. Он уже начал опасаться, что заблудился, даже повернул назад и двинулся к большой сосне, которую вроде бы запомнил с того раза, как вдруг его внимание привлекла куча веток. Теперь уже под действием не седьмого, а восьмого, семейного, чувства он сошел с дорожки, поспешил к анонимной могиле, порылся в засохших ветках и вытащил остатки траурной ленты, на которой с трудом можно было различить знакомый текст: «Любимому брату Сильверу. Мартин».

Позабыт, позаброшен! Почти полгода прошло со смерти Сильвера, а вдова не сочла нужным даже прибрать могилу, не говоря уже об установке памятника. Такова ее благодарность за то, что покойный писал за нее научные отчеты, стирал свои носки и рубашки, даже мыл посуду, не кутил в ресторанах, не ночевал у любовниц, а играл с ребенком и лишь пару раз в неделю в накуренном помещении пытался угадать, кто из противников прячет в ладонях судьбоносную даму пик.

Раздражение Луйка прервало карканье на вершине сосны.

«Г-мм… – подумал Луйк, вспомнив мудрость народа навахо, согласно которой ворона заменяет совесть (тоже его собственная выдумка). – Возможно, мне стоило сразу взять на себя уход за могилой?»

Он достал носовой платок, вытер руки и нащупал в кармане пиджака бумажник. Тот был на месте, и его содержимого должно было хватить как на памятник, так и на газончик. Все еще расстроенный увиденным – казалось, что еловые ветки оцарапали не руки, а сердце, он вернулся на песчаную дорожку и направился в тот угол кладбища, где, по его представлениям, располагалась мастерская каменотеса.

Часов в одиннадцать Луйк припарковал храброго портняжку напротив угрюмого дома в стиле сталинского ампира и взглянул на узкие окна первого этажа - случившаяся за ними трагедия слишком уж хорошо гармонировала с экстерьером здания. При жизни Сильверу частенько доставалось от прижимистой супруги за то, что он жжет электричество в дневное время, а что ему, бедному, было делать, если солнце очень редко заглядывало в темную комнату? Сейчас свет в окнах не горел, но открытая форточка вселяла надежду, что вдова дома. Нащупав еще раз бумажник, содержание которого он после кладбища обновил, Луйк настолько элегантно, насколько позволяло низенькое сиденье, выбрался из кабины, не обращая внимания на Борея, перешел улицу и через облупившуюся парадную вошел в грязный подъезд. Первоначально этот дом предназначался для железнодорожников и до сих пор сохранял сходство с плацкартным вагоном псковского поезда. Поднявшись на первую лестничную площадку, он остановился перед дверью справа и нажал кнопку звонка. Точно так же он звонил в ночь возвращения с Запада, замерзший, но счастливый, что его отпустили из КГБ после длительного допроса. Тогда ему тоже пришлось долго ждать – маман Линда спала, Сильвер, как потом выяснилось, был в командировке в Москве, никого не интересовали ни он, ни два больших чемодана, которые он тащил на себе с улицы Пагари до Ратушной площади, то и дело падая на скользком тротуаре. Когда дверь, наконец, открылась, на него с удивлением взглянула блондинка, в которой он, присмотревшись, узнал коллегу брата – младшего научного сотрудника Научно-исследовательского института настроя народа Юлле Кала.

«Как вы сюда попали?» – хотел он уже спросить, но тут сообразил – значит, вот на ком женился Сильвер. В глазах блондинки тоже промелькнуло узнавание; его пригласили войти, указали на вешалку, куда он, почти заледеневший, повесил тоненькое пальтишко, и даже налили на кухне чашку горячего чая. Маман Луйк в ту ночь так и не увидел – сам попросил ее не будить, зато на шум неожиданно вышел проснувшийся дядя Вася, пусть земля ему будет пухом! Он позвонил еще раз – самого звонка слышно не было, так как двойная дверь не пропускала звуки. Наконец загремела цепочка, лязгнул замок безопасности, и на пороге появилась – déjà vu! – Юлле Кала, то есть Юлле Луйк.

– Ну, здравствуй, – сказал Луйк и двинулся вперед с такой решимостью, что Юлле по чисто женской инерции отступила, дав ему возможность церемонно или не очень, но достичь цели – знакомой, но почему-то кажущейся чужой прихожей и поставить вдову перед свершившимся фактом. Та, во всяком случае, внешне, отнеслась к вторжению совершенно равнодушно и лишь спросила, закрывая дверь:

– А предварительно позвонить ты не мог?

Луйк не стал объяснять, что, поступи он таким образом, она придумала бы тысячу причин, чтобы сегодня его не принять.

– На близких родственников правила этикета не распространяются! – жизнерадостно возвестил он и, дабы не вызывать сомнений в серьезности своих намерений, начал разуваться.

Вдова молчала.

– Извини, вниманием я тебя не баловал, – продолжил Луйк, стоя на одной ноге и опираясь рукой о стену, – он только теперь сообразил, почему прихожая показалась ему чужой. Конечно, новые обои! Расшнуровывая вторую туфлю, он бросил быстрый взгляд на потолок – тот сверкал, как греко-католическая церковь.

– Но не думай, что я тебя забыл, – добавил он, оставшись в носках, поправил пиджак и выпятил грудь.

Он ждал приглашения пройти, но вдова просто прошествовала в гостиную, что, судя по всему, должно было означать: если ты сам вошел в одну дверь, то можешь войти и в другие.

– Мне интересно, как ты тут живешь, есть ли у тебя работа и как дела у Тийны? – продолжил Луйк светскую болтовню, одновременно оценивая происшедшие в гостиной изменения, а их было немало – здесь тоже был произведен ремонт и обновилась кое-какая мебель. Внимание Луйка привлекли кожаный диван цвета слоновой кости и два таких же кресла.

Вдова по-прежнему молчала, но теперь хотя бы сидя, чем выражала принципиальную готовность к разговору – правда, села она не в кресло, а на стул, как бы намекая, что расценивает визит как случайный и кратковременный. Зато Луйк нагло развалился на диване и с новой точки обзора сразу заметил, что с книжной полки исчезла фотография Сильвера.

– Так как дела? Тебя, случайно, не сократили? – спросил он.

– Пока нет, но это может случиться в любую минуту, – удосужилась ответить вдова.

Она по-прежнему оставалась вполне аппетитной женщиной, эта Юлле Луйк, и наверняка холила себя и лелеяла: красила седеющие волосы, мазала кремом лицо и тело, руки и ноги – как Маргарита, только вот летать не умела. Когда-то давно, когда Луйк в качестве приработка к стипендии занимался анкетированием, его тоже привлекала белоснежная кожа Юлле Кала, которая и сейчас блеснула, когда вдова положила ногу на ногу, но, в отличие от брата, от молниеносной атаки его удержало интуитивное осознание того, что место таких, слишком ухоженных дам не в постели, а на обложках журналов. Между прочим, и теперь наверняка находились мужчины, способные вожделеть эту не самую свежую, но все же предлагающую некую эстетическую усладу плоть, главными достоинствами которой, по мнению Луйка, были греческие плечи и пропорциональная им шея, последнюю, правда, покрывали морщины, напоминающие годовые кольца на стволе дерева.

– Где ты сейчас работаешь? Все еще в Инвалидном департаменте?

– Нет, и уже давно. Я теперь в Министерстве по европейским делам.

– Ну-у, так ты теперь много путешествуешь?

– Да, только вчера вечером вернулась из Брюсселя, – притворилась изможденной вдова.

Ах, эти бедные, стенающие под бременем командировок государственные чиновники, которые губят свое пищеварение предлагаемой в самолетах пряной едой, а спины – мягкими гостиничными постелями и которые, правда, только на словах, готовы тут же отказаться от своей участи!

– А твой магазин еще существует?

– Дышит на ладан. Недавно подняли арендную плату, так что непонятно, сколько мы еще выдержим.

Папа Кала9, в советское время – директор крупной строительной организации, сумев воспользоваться возможностями эпохи перестройки, открыл в столице вместе со старшей дочерью небольшой сувенирный магазинчик, который Сильвер, учитывая фамилию его владельцев, называл аквариумом.

– А сестры? Как у них дела? Все, как у Рахили и Лии?

Это был вопрос с подковыркой – две сестры вдовы враждовали с тех пор, как младшая Маде отбила у средней – знакомой Луйка Кюллики Веэтильк – мужа.

– Я их давно не видела. Наверное.

Пора. Луйк кашлянул и достал из кармана бумажник.

– Я понимаю, что тебе без Сильвера нелегко. Квартира, Тийна, внук – все стоит денег. Так что я решил тебе немного помочь.