Калле Каспер – Братья Луйк (страница 21)

И он элегантным движением вытащил несколько купюр.

– Не надо, – быстро произнесла Юлле.

Луйк изобразил удивление.

– Но почему же? Я же знаю, что у тебя материальные трудности. Давай без ложного стыда, мы ведь все-таки близкие родственники.

На последних словах он сделал особый упор – когда он вернулся с Запада, то понял, что в отношении Юллечки к нему произошли изменения и с ним уже почти что флиртуют. В каком-то смысле это было понятно: трудно оставаться равнодушной, когда по квартире расхаживает красивый мужчина, одетый в черное кимоно, которое тогда было новеньким и блестящим, и благоухает французским одеколоном. Однако после долгих странствий по странам и женщинам провинциальная красота Юлле не вызывала в нем романтическо-эротических реакций. И однажды, когда он, открыв дверь ванной, застал там жену брата в одном белье, а она, притворно вскрикнув, сделала вид, что пытается прикрыться полотенцем, он вместо того, чтобы по-мальчишески извиниться, только цинично изрек: «Не стесняйся, мы ведь близкие родственники». Что, с учетом свойственной Луйку верности, было чистой правдой – на инцест его не склонила бы даже кинодива, только вот осторожный мужчина не будит дремлющую в каждой женщине львицу.

Даже сегодня тело расслабленно сидевшей на стуле вдовы при словах Луйка напряглось, и она одарила гостя изучающим, можно даже сказать, пронизывающим взглядом – только на этот раз, как сразу же выяснилось, перемены были вызваны другой фразой.

– С чего ты взял, что у меня материальные трудности?

– Послушай, я ведь прямо с кладбища и видел, что у тебя не хватает денег даже на надгробие, – небрежно бросил Луйк без всякого намека на упрек.

Красивые плечи вдовы вздрогнули, она сняла ногу с ноги, сжала обе и выпрямила спину, на мгновение напомнив привязанного к стулу партизана, которого гестапо (хунта, НКВД – заинтересованных организаций предостаточно) намерено пытать.

– Мне не хватает не денег, а времени, – сказала она и резко поднялась, как актриса, которая чувствует, что в данной мизансцене органично себя вести невозможно. – Ты кофе пил? Пойду посмотрю, осталось ли что-нибудь в кофейнике. Подожди здесь, у меня в задних комнатах беспорядок.

Итак, удар попал в цель.

Оставшись один, Луйк с чувством удовлетворения спрятал бумажник в карман – не из-за жадности, хотя ему действительно не доставило бы удовольствия оплачивать кремы для Юллечки, а просто так, поскольку этот атрибут свою задачу выполнил. Потом он еще раз внимательно и даже ностальгически огляделся: ничего здесь уже не напоминало о Сильвере – ни забытые на стуле брюки, ни колода карт на журнальном столике, из-за которой его все время изводили упреками. Салон был святым для Юллечки местом, родильным отделением и протестантской церковью одновременно, оно требовало стерильной чистоты и казарменного порядка, здесь каждая реликвия занимала свое место, а по вечерам совершались молитвы перед алтарем, то есть перед телевизором. Зато помещения, расположенные дальше по коридору, как выражалась вдова, задние, составили бы достойную конкуренцию богемной квартире Луйка. Неубранная постель в спальне, куча грязного белья в ванной, замызганная газовая плита на кухне – такая картина открывалась взору Луйка в те редкие разы, когда он на правах родственника проникал дальше гостиной, а если где-то и царил порядок, то только в раковине, потому что за мытье посуды ответственность нес добросовестный Сильвер.

Вдова вернулась с кофейником в руках, в ее движениях появилась деловитость, и она заговорила с приятной кучеряво-женской интонацией, которая обычно используется в беседах с любимыми подругами.

– Ты не представляешь, какая тяжелая у меня была зима. Я наконец дожала моего канадского дядюшку, и он согласился инвестировать в Эстонию – ты же знаешь, какими скупердяями могут быть эти зарубежные эстонцы.

Последняя фраза прозвучала почти заговорщицки, с намеком на то, что здесь умеют ценить глубокие знания Луйка о характере эмигрантов.

– Но всю ответственность за филиал мне пришлось взять на себя. Кузен, правда, прилетает сюда через каждые пару недель, но только чтобы проверить, на что я трачу деньги, а вся организация возложена на мои плечи. И, все это – наряду с государственной службой, а из министерства я уходить боюсь – что будет, если идея себя не оправдает или дядя вдруг решит, что я не гожусь для руководства фирмой; ты же знаешь капиталистов – между родственными связями и деньгами они без колебаний выберут последнее.

И снова – полузаговорщицкий взгляд в сторону Луйка: мы с тобой, несмотря на статус пострадавшего народа, – советские люди, мы мыслим иначе, моральнее.

– А вдобавок еще эти дурацкие сувениры. Ничего магазин не приносит, только время крадет. Я бы его давно ликвидировала, да отца жалко – последняя игрушка для старика.

– А, что, его контора закрылась? – спросил Луйк, прерывая.

– Уже два года. Банкрот. Только блюдечки да ложечки в нем еще жизнь поддерживают. Одним словом, у меня этот памятник все время бременем на душе лежал. Просто не успела. И я хотела с тобой посоветоваться, какой материал ты предпочитаешь.

Луйк кашлянул.

– Тебе не надо беспокоиться, я уже заказал. Выбрал доломит, все-таки наше, эстонское, полезное ископаемое. Сильверу, я уверен, понравилось бы. Хотя что ему теперь!

– Да, ваш папа Харальд, как утверждают, любил говорить: «мертвым уже ничего не надо», – произнесла Юлле столь многозначительно, что это, очевидно, нужно было рассматривать как требование индульгенции – как можно обвинять ее в промедлении с памятником, если семья мужа так относится к ушедшим в мир иной.

Правда, Луйк заметил, что вдова приводит афоризм не полностью, папа Харальд выражался длиннее: «Заботьтесь о людях, пока они живы, мертвым уже ничего не надо», но момент для уточнения был неподходящим: вдова, не прерывая разговора, достала из буфета чашки, накрыла на стол и как раз наклонилась, чтобы налить Луйку кофе, открыв в широком декольте платья-халата вид на загорелую равнину, посреди которой возвышались две белоснежные горки, прикрытые тонкой синей сеточкой. На вершине каждого конуса красовалось бледно-розовое сооружение наподобие шахматной пешки или монастыря из туфа.

«Не хочет ли она меня соблазнить post factum?» – молнией промелькнуло в голове у Луйка.

– Что это за фирма, которую вы с канадским дядюшкой основали? – быстро спросил он, чтобы у вдовы не возникло иллюзий о возможном развитии их отношений.

– Консультационное бюро. Я ведь все-таки психолог.

Это было сказано с таким апломбом и подчеркнуто внезапно выпрямившейся спиной, что любой должен был понять: вы, братья Луйки, можете что угодно думать о моих умственных способностях, но на самом деле я – высокообразованный человек, а в неприкрытом презрении легко прочитывалась оценка мыслей гостя, которого она видит насквозь – тебе кажется, что я тебя соблазняю, а ты просто пришел бестактно рано, я даже одеться не успела.

– И что же вы консультируете?

– Этикет, – лаконично ответила Юлле, поставила кофейник на стол, села (теперь уже в кресло) и опять закинула ногу на ногу, но на этот раз аккуратно, демонстративно поправив платье, как бы случайно сконцентрировав внимание Луйка на стройной, в меру мясистой голени и покрывающей ее золотистой растительности.

«Дергает за поводок», – подумал Луйк, в глазах которого умелое манипулирование женщин своими сексуальными достоинствами давно утратило магическую силу и приобрело скорее семантико-психологическое значение. Например, если какая-нибудь девушка начинала спонтанно приглаживать волосы, Луйк знал, что сила его обольщения достигла максимума и пора начинать разрушительную деятельность в самом прекрасном из всех розовых садов; но такого жеста от вдовы, понятное дело, ожидать не приходилось, она скрестила руки на коленях, и можно было представить, как в определенной ситуации пальцы начнут нервно барабанить по подлокотникам кресла, но полагать, что найдется мужчина, способный разбудить чувства в этой почти увядшей, по сравнению с телом, душе, было нереально.

– Слушай, это же замечательная бизнес-идея, – оживленно сказал Луйк. – Тылласепп – мой квартирант на хуторе деда, тоже говорит, что мы, эстонцы – самые большие снобы в мире. Он странный, никуда не выходит, сидит в лесу, как отшельник, но голова у него работает. Я килограммами таскаю ему газеты, и он иногда делает по ним очень интересные выводы.

– Ваш хутор приносит приличный доход? – ровным тоном спросила Юлле, но словосочетание ваш хутор вместо логичного твой хутор свидетельствовало о том, какой костер алчности пылает в этой корыстной душонке: если бы Сильвер не согласился на компенсацию, вдова сейчас имела бы право на половину сосняка.

Луйк пожалел, что по неосторожности позволил перевести беседу на опасную тему, и начал прибедняться.

– По сравнению с теми усилиями, которые я в него вложил, я имею в виду бюрократическую карусель, кадастры и прочее, о выгоде говорить не приходится, – посетовал он, зная, что обмануть вдову ему не удастся, но и не особенно беспокоясь из-за этого: у игры, в которую они играли, были свои правила, одно из которых звучало так: ты должен делать вид, что веришь словам ближнего, особенно когда он врет.