Калле Каспер – Братья Луйк (страница 22)

– Послушай, я так и не смог у тебя спросить, что все-таки произошло с Сильвером, – попытался он перехватить инициативу и застать вдову врасплох.

Но она, по всей видимости, ожидала такого вопроса и, озабоченно склонив голову, ответила с печалью в голосе:

– Это, наверное, назревало уже давно. Ты же знаешь, он всегда говорил, что три года в армии после школы испортили ему карьеру. Я не математик и не могу сказать, сколько в этом правды и сколько самооправдания. Но он все больше разочаровывался – в науке или в себе, я не знаю. Последним ударом стало, конечно, поступление новых компьютеров. Потому что выяснилось, что теория – теорией, а работать на них он не умеет!

– Сильвер? Он же считался ценным специалистом! – оскорбленно возразил Луйк.

– В советское время, Мартин, в советское время! Верь или не верь, но я сама видела, как он часами искал, какую клавишу нажать. У меня тоже были с этим проблемы, так как на работе нужно было переходить на компьютер – и скажу тебе, что, в конце концов, элементарным вещам меня обучила Тийна.

– Может, Сильвер счел, что он – не конторская барышня и не должен знать эти твои элементарные вещи?

– Может. Но скажи мне как профессионал, что бы ты подумал о поэте, не владеющем в полной мере, родным языком?

– Ох-хо-хо! Это более сложный вопрос, чем тебе кажется. Встречаются поэты, которые делают ошибки в правописании. Например, не используют знаки препинания.

– Но они знают об их существовании?

– Вероятно.

Вдова ухмыльнулась.

– Я не утверждаю, что Сильвер полностью деквалифицировался. Но, понимаешь, научные исследования тогда почти не велись, осталось только компьютерное обучение, которого он старался избегать. Так что когда встал вопрос, кого в начале нового года сократить, первым вспомнили о Сильвере.

Луйк не поверил своим ушам. Его умный брат, который по договору разрабатывал программы космической связи, – и сокращен!

– Но ведь до нового года было еще время?

– Да, но слухи распространялись, в нем проснулась гордость, и он сам написал заявление об уходе. Хотя было бы разумнее дать себя сократить.

– И дальше?

– А дальше он очень быстро покатился вниз.

Такой простой оказалась эта загадка, над которой Луйк почти полгода ломал голову. Он машинально взял со стола чашку и сделал глоток кофе, неприятный, отдающий плесенью вкус которого моментально вернул его в реальность. Таким же пойлом Юллеке угощала его утром после возвращения с Запада, и он тогда уже подумал: бедный братец!

– Трудно поверить.

– Чему?

– Всему. Например, тому, что он сам отказался от работы, которой занимался всю жизнь.

Вдова брезгливо прыснула, встала и, ни слова не говоря, вышла из комнаты. Луйк, опять машинально, достал из кармана сигареты и только, когда приторный фильтр коснулся языка, вспомнил, что в этой квартире не курят. Будто мало они с Сильвером мерзли на лестничной площадке! На самом деле, мало, поскольку Луйк бывал здесь редко. Женщины – вот, кто отрывает мужчин от братьев и друзей, они иначе и не могут, должны чувствовать себя единоличными повелительницами.

Вернувшаяся вдова молча протянула ему серую брошюрку, в которой Луйк легко опознал трудовую книжку. Ох, какие любопытные записи можно было найти в его собственном аналогичном документе: помощник режиссера на киностудии, младший научный сотрудник археологической экспедиции, старший специалист лаборатории криминалистической экспертизы – да, даже туда кто-то умудрился его засунуть, фиктивно, конечно, потому что ни почерки, ни калибры огнестрельного оружия различить Луйк не мог, об этом заботился кто-то другой, кому, по советским законам, нельзя было платить зарплату больше предусмотренной, а остаток, разумеется, клал в карман заведующий лабораторией, предварительно отсчитав полагающуюся Луйку четверть. Советские люди тоже хотели жить!

Услышав всхлипывания, Луйк поднял глаза – вдова стояла у окна спиной к нему и вытирала платком глаза. Пыточная камера! Бедной скорбящей не дают даже спокойно поплакать! А вообще-то они текли, эти слезы? Вдова, как было известно Луйку, еще раньше своей сестры Кюллики хотела стать актрисой, но ей не хватило таланта, и она провалилась на вступительных экзаменах в театральный институт. Вероятно, члены экзаменационной комиссии, как и Луйк, посмотрев в исполнении Юлле Кала этюд, сказали: «Не верим!» – тогда система Станиславского была еще в почете.

Казалось, еще немного усилий – и слезы хлынут ручьями, причем из-за таланта не артистического, а чисто женского. Целое Балтийское море слез – серые, как море и как брошюрка, которую Луйк наконец нехотя открыл (вдова в это время громко сморкалась).

Освобожден от работы по собственному желанию. Подпись. Дата. Печать. Неопровержимый факт – но именно самые неопровержимые факты вроде алиби, которое убийца предъявляет детективу, вызывают подозрение. Так и этот.

Луйк закрыл трудовую книжку и шлепнул ее на стол.

– Хорошо, а ты сама?

– В каком смысле я сама?

– Что ты предприняла, чтобы Сильвер не покончил с собой?

Слезы высохли мгновенно. По сравнению с этим, Аральское море не обмелеет еще очень долго.

– Почему я должна была предпринимать больше, чем ты?

Ожидаемое возражение.

– Не сравнивай нас. Я ничего не знал. А ты? Поддержала его в трудную минуту? Или только бередила душу? Мол, смотри, ты ни на что не годишься? Даже работник из тебя никакой, я и деньги должна зарабатывать? Не так ли?

В мгновение ока вдова стерла с лица всю притворную вежливость, подобно тому, как актриса после спектакля удаляет грим.

– Вон! – прошипела она. – Вон отсюда, змея! Весь ваш род такой, а ты еще гораздо хуже, чем твой брат!

Луйк не заставил просить себя дважды. Без всякой солидности, а именно так, как должен был реагировать нормальный человек – быстро, не раздумывая, он вскочил, с трудом протиснулся между столом и диваном, попутно саданув коленом по столу так, что кофе выплеснулся из чашки.

– Хватит сочинять, что мужчина, имея любящую жену, добровольно полезет в петлю! – сказал он, немножко громче, чем раньше, но, несмотря на всю эмоциональность сцены, тщательно следя за тем, чтобы его голос ни на йоту не заглушал голос вдовы, вышел в переднюю и замер: по темному коридору со стороны кухни тяжелыми шагами к нему приближалось что-то угрожающее и массивное. Когда оно достигло освещенного места, Луйк увидел существо мужского пола типа культуриста, точнее, самца, который тоже остановился и злобно вытаращился на непрошеного гостя. Самец был полуголый, или, скажем так, одетый по-домашнему, в майке и спортивных штанах, всем своим видом заявляя, что находится здесь не случайно. Уже немолодой, в приличном костюме, он мог бы производить весьма импозантное впечатление, тем более что его головку украшал седой ежик волос – но все портил тупой взгляд, который указывал, что, в отличие от бицепсов, мозги в этом теле последний раз подвергались тренировке в средней школе. По должности не прямо уж швейцар или охранник, но что-то в этом роде, может, водолаз, предположил Луйк, заметив скафандрообразную грудь друга дома и его сильный загар.

– Что-то гепнулось?

Вопрос, заданный гнусавым голосом и на неприемлемом для поэтического слуха Луйка жаргоне, содержал как готовность услужить, так и некое тщеславие: одно ваше слово, madame, и это чудище вылетит отсюда, скатившись по лестнице.

– Успокойся, все хорошо, – резко ответила вдова, и Луйк удовлетворенно заметил, что «водолаз», как по волшебству, съежился, его торс прогнулся вперед, важно венчавшая короткую шею головка втянулась в плечи и даже большие оттопыренные уши как-то обвисли.

– Я услыхал голоса и подумал, что тебе нужна моя помощь, – весьма натурально оправдался он. И, убедившись, что никто не собирается его представлять, самец с плохо разыгранным достоинством удалился в том же направлении, откуда пришел.

Луйк наклонился, чтобы обуться.

– Сложи, пожалуйста, книги Сильвера по математике, я через неделю зайду за ними, они мне нужны как память, – почти весело сказал он, вернув себе всю светскую самоуверенность. – И, пожалуйста, найди фотографию, которая стояла на полке во время похорон, я ее тоже заберу, тебе она, похоже, ни к чему, – добавил он, завязывая шнурки.

Вдова пощипывала ворот халата. Она явно была встревожена случившимся.

«Конечно, – подумал Луйк удовлетворенно, – легенда о счастливой семейной жизни улетучилась. Кто рискнет утверждать, что этот неандерталец не демонстрирует здесь мускулы уже достаточно давно?»

Он знал немало супружеских пар, у которых любовник жены без смущения ждал на диване в гостиной, пока муж уйдет из дома; правда, мещанка Юлле до сих пор строго следила, чтобы никто не мог сказать о ней ничего плохого.

Луйк выпрямился.

– Удачного дня, – завершил он свое выступление тонкой подковыркой, саркастически улыбнулся и вышел из квартиры, как всегда, чуть не врезавшись лбом в дверное полотно – он никак не мог запомнить, что в этом доме двери двойные.

Глава вторая

СИРОТА

Метров через сто от дома Сильвера сталинский ампир сменился деревянными халабудами. Где-то здесь, в подвальном ателье, где бегали крысы и воняло канализацией, перепечатывала стихи Луйка, наряду с антисоветской литературой, впоследствии депутат парламента Мерлин Теэяэр. Любопытна судьба повитухи Второй Республики. На последних выборах Мерлин, если Луйку не изменяла память, получила ровно дюжину голосов (практически только родственников) и вынуждена была уйти из политики. Но куда, неужели в личную жизнь? И что ей там делать? Внуков у Мерлин не было – для этого надо было сначала самой кого-нибудь родить, для чего, как известно, нужны хотя бы два человека – но именно с мужчинами ей не везло. На самом деле, везло, даже очень, но изобилие любовников еще никому счастливого и даже просто брака не гарантировало, так и все романы Мерлин закончились до ЗАГСа, в том числе и последний – с будущим (а теперь уже нынешним) спикером, которого прибрала к рукам…