Калле Каспер – Братья Луйк (страница 17)

Зазвенели бокалы, как колокола, раздались возгласы «горько!», и Сергеев, прежде чем поцеловать невесту, взглянул в повлажневшие и преданные глаза Тийи. Потом компания распалась: Тийа принялась описывать гостям яства шведского стола, а Сергеев, окинув рассеянным взглядом окружающее, попытался осмыслить, как он оказался здесь – в новой квартире в обществе почти незнакомых людей.

«Итак, я женат, – подумал он. – В конце концов, почему бы и нет – все-таки тридцатый год пошел. Но если бы в юности цыганка предсказала, что я женюсь на эстонке, я бы не поверил. И, тем не менее, это случилось: жена – эстонка, тесть и теща – эстонцы, родственники и друзья – тоже. Я один среди всех, как… как кто? Колли? Нет, колли – это собака. А, «колль»!8 – вспомнил он слово, которое выкрикнула крохотная дочурка двоюродной сестры Тийи – Диана, убегая от него, когда Сергеев хотел взять ее на руки.

Жаль, что ни один питерский друг не приехал его поздравить, но что поделаешь – он уже понял, что выпал из их системы координат. А родителей он не пригласил сам.

– Все эстонцы – фашисты, – рявкнул отец, узнав о предстоящей свадьбе. Я знаю, о чем говорю – не раз их видел. Они наших убивали не только во время войны, но и после. Три моих лучших друга пали от пуль лесных братьев.

– Это было в Литве, – возразил Сергеев, зная географию работы отца.

– Все равно. Эстонцы – еще более отъявленные фашисты, чем литовцы.

– Счастья тебе, жених! – услышал Сергеев знакомый голос, вынырнул из пучины своих мыслей и узнал под черной вуалью розовые губы Мерлин Теэяэр, скривившиеся в иронической улыбке. Черная вуаль, черный комбинезон, черные туфли – даже макушку Мерлин прикрывала черная шелковая шапочка наподобие тюбетейки. На ее щеке красовалась имитирующая родинку иссиня-черная точка.

– Спасибо. По кому твой траур?

– Не бойся, не по загубленной любви, – насмешливо ответила Мерлин и повернулась спиной.

Вопреки ожиданиям Сергеева, их отношения закончились не слишком спокойно. Как дипломированный психолог, он с самого начала понимал, что с этой невротичкой могут возникнуть осложнения, но практика оказалась гораздо хуже теории. Когда он, вернувшись с Домбая, объяснил Мерлин, как ему казалось, очень деликатно, что между ними все кончено (с русской он точно не стал бы так церемониться), тайная любовница устроила целую сцену – плакала, клялась, что не сможет жить без него, и даже валялась на полу. Сергеев с ужасом думал о том, что бы с ним стало, если бы он женился на этой истеричке!

Он посмотрел вокруг в надежде найти кого-нибудь, с кем можно заменить шампанское на нормальную водку, и в другом конце комнаты у окна заметил Ламберт-Гумберта и Неэме Пярна. Коллеги, проявив находчивость, раздвинули гардины и поставили тарелки на подоконник.

– Ну, Паша, жену ты нашел, кров – тоже, чем удивишь нас в следующий раз, не автомобилем ли? – сердечно поинтересовался Ламберт-Гумберт, чокаясь с Сергеевым.

– При такой зарплате? Шутишь, что ли? Вот если бы институт послал меня за границу на годик-другой учить негров основам социологии, я бы точно вернулся с БМВ.

– Такую командировку я тебе пока предложить не могу, начнем с того, что поближе. Мои родители живут в деревне, они – люди пожилые, с работой уже не справляются. Не хочешь ли ты в конце недели съездить к ним на пару дней, напилим старикам дров на зиму, вечером затопим баню. С Неэме мы уже договорились.

В подтверждение сказанного Неэме Пярн кивнул головой – дать артикулированный ответ ему не позволял полный рот.

– Конечно, поедем, – с готовностью ответил Сергеев.

Более трудолюбивым он за время пребывания в Эстонии не стал, но, поскольку предлагаемая работа, в отличие от советской науки, имела характер осмысленный, коллегиальная солидарность легко одолела природную лень.

Он посмотрел на начальника с неожиданным интересом: оказывается, его родители тоже жили в деревне, как у Тийи и Мерлин. С первого взгляда аграрное прошлое эстонцев в глаза не бросалось, образно говоря, они умело прятали мозолистые руки в замшевые перчатки.

– Мадис, как получилось, что ты выбрал гуманитарный факультет? Разве твои родители не хотели, чтобы ты стал, например, агрономом?

Вторая рюмка водки развязала Ламберту-Гумберту язык.

– Паша, не забывай, когда я родился. Мои школьные годы пришлись на время создания колхозов. Как думаешь, кто тогда добровольно шел изучать сельское хозяйство?

– Мы только и смотрели, как бы в город удрать, – вмешался Неэме Пярн. Он хотел что-то добавить, но передумал и умолк.

– Понял, – сказал Сергеев. – Проклятые большевики! Я тоже знаю, что такое коллективизация: моя мама из деревни, трех ее дядей обозвали кулаками и с семьями выслали в Сибирь. Отец поедом ел мать за ее происхождение – он был убежден, что именно анкета помешала ему подняться по карьерной лестнице.

– Это произошло в тридцатые, так? – спросил Ламберт-Гумберт, и Сергеев подтвердил.

– У нас это было совсем иначе…- буркнул Неэме.

– В чем же? – удивился Сергеев.

Взгляд Неэме забегал по помещению.

– Видишь ли, ваши ссылки были социальным явлением, а наши – национальной трагедией.

– Это почему же? Разве у вас в Сибирь высылали всех, независимо от степени зажиточности?

– Различие в другом. Вы сами депортировали своих кулаков.

– Что значит «сами»? Лично я никого не депортировал. Это свинство устроили большевики, – живо возразил Сергеев.

– Ладно, Паша, никто и не утверждает, что именно ты это делал, – попытался сгладить расхождения Ламберт-Гумберт. – Теперь все равно уже все забыто. Смотри, Неэме, как хорошо сейчас в деревне живется – трактористы и комбайнеры зарабатывают в разы больше, чем мы, ученые.

– Что правда, то правда, – признал Неэме. – И им не надо ломать голову над диссертацией, – добавил он несчастным голосом и взял очередной бутерброд.

Раздраженный отсутствием гармонии, Сергеев посоветовал коллегам обязательно попробовать соленого сига, который привез перебравшийся на острова Тийт Ребане, пошел искать новоиспеченную супругу и обнаружил ее в кухне, где она с кузинами обновляла содержимое мисок с салатом.

– Колль! Колль! – опять завопила при виде Сергеева маленькая Диана, путавшаяся в ногах у хозяек.

– Диана, это не колль, это дядя Паша, – со смехом объяснила Тийа.

– Нет, это не дядя Паша, это колль! – не соглашалась девочка.

– Диана, так нельзя говорить! – рассердилась ее мама, правда, не очень сильно.

Сергеев почувствовал, что его терпение вот-вот лопнет.

– Почему нельзя, пусть говорит. Может, я действительно бука и сейчас съем эту маленькую девочку. О, дяде Паше по вкусу такие крохотные Дианы!

И, чтобы девочка его поняла, Сергеев произнес слово «съем» и по-эстонски. Диана разревелась, ее мать, бросив на Сергеева ненавидящий взгляд, принялась успокаивать ее, а Тийа со смехом увела мужа из кухни. В прихожей она повисла у Сергеева на шее и подарила ему долгий и страстный поцелуй, держа, как эквилибрист, тарелку с салатом на вытянутой руке.

– Как я тебя люблю, – прошептала она, и Сергееву показалось, что он никогда не видел ее такой счастливой. Потом Сергеев отправился в кабинет покурить, а Тийа отнесла в комнату миску с салатом. Увидев угрюмо сидевших на диване родителей, она решила призвать их к порядку.

Она понимала, что мать и отец разочарованы, но одобрить их позицию не могла. Если бы дело было только в модном шведском столе, она бы еще прониклась пониманием: старшее поколение привыкло, что гости на свадьбе сидят рядком, дружно поднимают рюмки и наполняют желудки холодцом; но проблема была в другом – родителям не нравилась национальность жениха. Тийу это сердило. Сергеев всегда вел себя с тестем и тещей корректно и вежливо, не давая ни малейших оснований для недовольства собой, но толку от этого было мало. После долгих раздумий Тийа поняла, что Паулюс мог хоть на голове ходить, их отношения это бы не изменило. Для отца и матери мир делился на две большие группы: людей и русских. Людьми были эстонцы и народы, которые жили к северу и западу от Эстонии, русскими – те, чья родина была на востоке, в Советском Союзе, таким образом, в эту категорию попадали не только русские, но и, например, белорусы и узбеки. Все первые были хорошими, все вторые – плохими. И это была непоколебимая установка, как и все остальные представления, формирующиеся в юные годы. Молодость родителей пришлась на сталинскую эпоху, борьба с лесными братьями и депортации были для них не абстрактными событиями, а пережитой реальностью, они сделали свои выводы и изменить свое отношение не могли. При такой косности взглядов индивидуальные особенности полностью утрачивали свое значение – родители просто не воспринимали Сергеева как человека. Он был частицей явления, отношение к которому было a priori негативным, и, чтобы привлечь родню жены на свою сторону, он должен был совершить невозможное – изменить национальность.

Тийа с самого начала воевала с позицией отца и матери, не собираясь мириться с ней и в дальнейшем. К счастью, родители так любили свою единственную дочь, что были готовы даже примириться с ее капризом – желанием выйти замуж за русского. Любопытно, на что они в глубине души рассчитывали? Что интернациональная семья вскоре распадется? Вряд ли, они просто слушались ее, потому что она была умнее и образованнее их. Тийа вспомнила гипотезу Сергеева и усмехнулась; согласно ей, в Эстонии семьей руководит самая молодая взрослая женщина. Отцу и матери рассказывать об этом, конечно, не стоит, а вот укорить за угрюмость пора. И Тийа решительно направилась к дивану.